Духовная эволюция

Размещено в: Политическое прогнозирование

Циклы духовной эволюцииМногие русские философы сетовали на недоразвитость срединной культуры, как и "срединной морали" в Российском государстве: утонченно-возвышенная или исступленно-религиозная духовность, доходящая до бытовой неадаптированности, неприспособленности к миру, на одном полюсе, зверское одичание - на другом. Здесь необходимо затронуть связанный с этим, но, может быть, еще более парадоксальный феномен наблюдаемого и на уровне повседневности, и на уровне большого исторического времени инверсионного скачка, когда носители "сверхдуховности" внезапно превращаются в отъявленных циников (обратные превращения изучены в рамках христианской традиции как процедура раскаяния и очищения).

В первом приближении к решению этой задачи можно отметить и общую склонность нашей национальной культуры к инверсионным скачкам. Темперамент нашего национального типа в значительной мере питается движением от противного - чувством противоречия, которое известно всем народам как психологический факт, но мало где проявляется как факт и механизм национальной истории.

Знаменитое долготерпение русского народа проявляется как феномен замедленной, втайне накапливаемой и в конечном счете становящейся взрывной реакции. С этим в значительной мере связан цикличный характер российской истории. В странах, где оппозиция узаконена и государственная политика работает как система с обратной связью (реагируя на сигналы снизу и корректируя свое поведение), изменения носят постепенный и непрерывный характер. В России, где царит принцип властной монополии, недовольство исподволь долго накапливается, прорываясь внезапным взрывом - движением маятника в противоположном направлении. Эта закономерность проявляется и в других областях жизни, образуя своеобразный цикл. В первой фазе идет процесс монополизации: некий субъект - политический, экономический, идеологический, социокультурный - неустанно закрепляет и расширяет пространство своего безраздельного влияния. В этой фазе все, кажется, подыгрывает ему: прозелитические восторги одних, безответственная пассивность других, робость третьих... И вот, по достижении некой точки X происходит срыв. Теперь восторженные адепты превращаются в неистовых хулите-лей, пассивные - в одержимых, робкие - в наглых. В этой фазе попытки остановить волну ниспровержений так же безнадежны, как на предыдущей были безнадежны попытки остудить энтузиазм или снизить накал завышенных ожиданий.

Вероятно, этот закон инверсии каким-то образом проявляется и в приключениях нравственного сознания. Вместо того, чтобы удовлетвориться разумным балансом сущего и должного и, ориентируясь на идеал, не упустить из виду земные интересы, наш моральный разум в каком-то максималистском неистовстве требует полной капитуляции "чувственности" в любых ее "низменных" проявлениях - экономическом, материальном, сексуальном... В конечном счете неизбежно достигают точки, когда моральный энтузиазм, лишенный эмпирического подкрепления, иссякает, и на волю внезапно вырываются все эти разновидности "чувственности", обретшие необузданно-демоническую форму. В переводе на психоаналитический язык можно говорить о гипертрофированной силе "Сверх-Я", подавляющей столь же опасно-демоническое "Оно".

Загнанное между ними личностное самосознание - "Я" - оказывается недоразвитым и слабым. Вероятно, это связано с особенностями российского национального развития. Во-первых, процессы социализации новых поколений протекают в рамках излишне авторитарной системы, строящейся на жестких запретах. Такая система ставит личность перед жесткой дилеммой: полная капитуляция (смирение) либо отчаянный бунт. Во-вторых, играют роль особые отношения между духовным и материальным производством: разрыв между высотами духовной культуры и недоразвитостью технологий, облагораживающих повседневность, порождает знакомую цикличность и раздвоенность, при которой одно поколение живет "идеальным", а другое, идущее ему на смену, готовится развенчать эту "идейность", защищая свое право не на отложенное, а на немедленное счастье, иногда любой ценой. Та же полярность может проявляться и в отношениях различных социальных групп.

К числу деятелей, тщательно обдумывавших пути преодоления подобной поляризации на уровне элиты, относился П.Н.Милюков. Он полагал, что сближение морализаторского сознания с практическим должно происходить, с одной стороны, по мере сближения интеллигенции с третьим сословием, а с другой - по мере превращения интеллигенции из "свободно-безответственных" "художников" в ответственных экспертов, готовящих практические управленческие решения. "... Между интеллигенцией и "мещанством" теоретики интеллигенции большей частью подчеркивают полную противоположность... В действительности переход от "интеллигенции" к "мещанству" как одной социологической категории к другой совершается такими же многочисленными полутонами и оттенками, как переход от чистой инициативы к чистому подражанию... Разумеется, интеллигент-моралист, поэт, философ всегда будут склонны углубить эту пропасть... Напротив, интеллигент-политик, социолог, социальный реформатор легче согласятся со сделанной оговоркой о постепенности и неуловимости перехода".

Придется сделать две оговорки относительно прогноза Милюкова. Во-первых, наше новое мещанство в лице "новых русских" разительно отличается от старого (в особенности старообрядческого) мещанина, являвшегося крайне консервативным в социокультурном отношении, сочетавшего деловитость с домостроем. "Новые русские", напротив, демонстрируют свою близость к контркультуре, их образ жизни несомненно включает элемент богемного прожигательства. Пожалуй, это в чем-то помогает взаимопониманию между интеллигентским культурным авангардом и экономическим авангардом "нового русского" типа. Но в социально-экономической области номенклатурно-мафиозная приватизация, напротив, разрушает основы возможного консенсуса. Ведущийся полным ходом демонтаж науки, культуры и образования (под предлогом их рыночной нерентабельности и монетаристских забот о сбалансированном государственном бюджете) ставит властвующую элиту во враждебное отношение к интеллигенции. Полюса "духа" и "дела" снова угрожающим образом расходятся, обещая и здесь сохранение драматической цикличности нашего общественного развития.

В заключение еще об одном факторе, объясняющем инверсионно-прерывный характер утверждения и развития духовности. И.Кант в свое время убедительно обосновал формальный характер нравственного закона. Формализм в данном случае означает полную независимость осуществления нравственной нормы от наших симпатий и антипатий, соображений личной или даже высшей - государственной, народной, общечеловеческой пользы. Именно этот формализм нравственного закона труднее всего дается нашему национальному сознанию. Прежде чем большевики подменили нравственность классовой пользой, в русской духовной традиции ощущалась тенденция подменить ее суждением о благодати и сострадании. Бердяев только артикулировал в своей работе "О назначении человека" эту давнюю тенденцию: "Ужас законнического морализма в том, что он стремится сделать человека автоматом добродетели". Сентиментальность сострадания, за которую ратует Бердяев, при определенных условиях может стать столь же опасной для морали, как социалистическая сострадательность к угнетенным низам стала опасной для права. Большевики отрицали формализм права за то, что оно к неравным людям прилагает одинаковые мерки, дает одинаковые права социально неравным и потому не способным с равной эффективностью воспользоваться этими правами. Критика "законнической этики" у Бердяева в чем-то поразительно напоминает ленинскую критику правового формализма. "Но что значит парадокс евангельской этики? Почему в нравственном отношении первые делаются последними и наоборот? Почему лучше быть грешным, сознающим свой грех, чем фарисеем, сознающим свою праведность?"

Поляризуются, таким образом, две позиции. Одна утверждает полную вменяемость и суверенность индивида в вопросах морали. Другая, напротив, утверждает, что гарантией праведности и спасения является не личная нравственная воля (хотя бы и последовательно проведенная), а чудо - дар искупления, получаемый свыше. Грешник тем превосходит носителя суверенной нравственной воли, что он "нуждается в спасении, и спасение приходит не от закона, а от Спасителя, спасение совершается через искупление, а не через закон" . Здесь мы сталкиваемся с новым отрицанием повседневности в пользу воодушевляющей героики "чудодейственного скачка". Только этот скачок носит уже не социально-исторический характер, описанный выше, а экзистенциально-мистический. Греховная повседневная практика прерывается в разовом акте духовного подвига и раскаяния. Какой контраст эта установка православного "антиформализма" составляет с пуританским требованием посюсторонней, т.е. верифицируемой в повседневном опыте, и методической праведности. "Гарантией... служит не какое-либо магически-сакраментальное средство, не отпущение грехов после исповеди, не отдельные благочестивые поступки... Возникал импульс к методическому контролированию своего поведения...".

Для возрождения нашего общества нам в первую очередь необходимо преодоление того пренебрежения повседневностью, которое связано с установкой на "великие скачки" - из отсталости в "авангард", из темного прошлого - в светлое будущее, из греховности - в просветление святости. Весь процесс производства политической и духовной власти в России в XX в. прошел под знаком этой установки. К власти в государстве доверчивый народ приводил не тех, кто исходил из реальности и тем остужал завышенные ожидания, а тех, кто непомерно их эксплуатировал, обещая немедленное исполнение самых дерзновенных чаяний. "Постепеновцы" отвергались с презрением, утописты приветствовались. До сих пор соревнование перед лицом избирателей ведется в России по этим правилам.

Но таковы, к сожалению, были и законы производства духовной власти над умами и совестью соотечественников. В системе духовного производства неизменно выделялись и лидировали те, кто ориентировал "аудиторию" на максималистские установки, на принцип "все или ничего". Опасность такого максимализма в том, что он готовит неизбежный срыв не только в практике (экономической, политической, административной), но и в сфере нравственности. Экзальтированная жертвенность, ориентированная на завышенные рубежи, не получая подкрепления, неизбежно срывается в свою противоположность - в предельно безответственный эгоизм или в предельную апатию.

Вы также можете посмотреть следующие статьи: