Политическое самосознание в наше время

Размещено в: Политическое бытие

Политическое самосознание в наше времяИнституционализация политической науки в качестве особой дисциплины идет параллельно усилению властно-перераспределительных отношений, вторгающихся в сферу нормальных партнерских отношений классического гражданского общества. Формирование политического самосознания XX в. развертывается под знаком противостояния двух социокультурных традиций: англо-американской и континентально-европейской (включая марксистскую). Англо-американская традиция отражает классическую неприязнь буржуазного общества к политике. Страх добропорядочного мещанина перед стихиями политики находит отражение в соответствующих методологических импульсах общественной теории.

Для того чтобы из политики исключить все иррациональное и аффективное, взывающее скорее к героике, чем к трезвому расчету, ее редуцируют до уровня "экономического человека". Политический субъект рассматривается как "разумный эгоист", преследующий свои, в основном материальные, интересы. Сам политический процесс описывается в духе теории обмена: "политический класс" - партийные лидеры и активисты, парламентарии, соискатели власти выступают как продавцы политических товаров (программ, идей, проектов), избиратели - как покупатели, отбирающие приглянувшееся им на политическом рынке.

Не случайно американская политическая наука так упорно настаивает на том, что в "нормальной" политике речь идет не о столкновении ценностей и идеалов (что грозило бы опасной экзальтацией и "героизацией"), а о столкновении интересов, в принципе примиримых и законных в своих границах.

Сама бихевиористская революция в американской науке, послужившая толчком развития политологии как "инженерного", инструментального знания, дающего в руки средства, но избегающего говорить о целях и ценностях, осуществлялась как процедура систематической выбраковки и изгнания из научного дискурса всего того, что сродни традиционным ориентациям классической гуманитаристики. Процедура отнесения к интересам как основной аналитический прием раскрытия движущих сил и мотивов политики позволяла упрощать реальность, придавать ей одномерный характер. При этом категорически запрещается противоположная процедура отнесения к ценностям: в культурном смысле она оценивается как проявление сентиментальной архаики, в методологическом - как помеха точному инструментальному знанию.

Либеральная парадигма самоорганизующегося рыночного общества в своем последовательном выражении ведет к отрицанию политики как таковой. Не случайно современная чикагская школа в лице, нобелевского лауреата Г.Беккера прогнозирует переход от классического либерального идеала "государство-минимум" к полному устранению всех внерыночных механизмов социального регулирования, вплоть до отрицания государства.

Континентально-европейская традиция настаивает на двойственном характере современных обществ, в которых наряду с действиями, рациональными по цели, образцом чего является мир предпринимателя и технократа, сохраняется место для других типов социального действия: традиционного и аффективного. Рассудочности "экономического человека" противостоит харизматический темперамент человека политического. Словом, европейская культура сопротивлялась образу "одномерного человека", насаждаемому американским позитивизмом. Однако после 1945 г. в политологии торжествует американская парадигма, что отражало, с одной стороны, идейную и политическую гегемонию США в послевоенной Европе, а с другой - разочарование в "харизматиках", явившихся в скандальном облике политических авантюристов и тиранов.

Господствующая после войны в политической науке традиция описывает политические процессы в мире в контексте глобальной логики модернизации, отождествляемой для Европы с американизацией, для прочего мира - с вестернизацией. Модернизация-вестернизация раскрывается как процесс последовательного "опреснения" мира - воцарение рационально мыслящего "экономического человека". Не случайно она зачастую описывается как борьба между экономикой и "антиэкономикой", воплощающей все традиционное, обращенное к героике, жертвенности и пиетету.

Следует признать, что применительно к "маргинальным" регионам самой Европы (Испания, Португалия, Греция, частично даже Франция накануне вступления в "Общий рынок") теория модернизации работала. Цивилизационное пространство Запада значительно выровнялось и достигло внутренней консолидации, когда пали диктатуры Франко и Салазара и "харизматиков" власти потеснили эксперты-управленцы из различных комиссий Европейского Сообщества.

На рубеже 80-90-х годов, когда стали рушиться тоталитарные режимы "второго мира", казалось, наступило торжество вестернизации. Отныне весь мир готов уподобиться передовому Западу, а сопротивление отдельных маргиналов (типа иракского режима) относится к маленьким недоразумениям переходной эпохи. На волне этих ожиданий и родился миф "конца истории" - устранения многообразия мира на путях завершающейся вестернизации. Однако сегодня, в середине 90-х годов, политическая аналитика уже не может отмолчаться перед лицом банкротства модернизации в России, с одной стороны, и симптомами нового передела мира, воскрешающего традиционный образ неукротимых политических стихий, с другой.

Можно сказать, на наших глазах заканчивается тот период в развитии политического самосознания Запада и всего человечества, который характеризовался столкновением англо-американской и континентально-европейской интеллектуальных и культурных традиций. Наступает новый период, когда динамика политической мысли будет определяться столкновением западной классики с бросающим ей вызов "восточным" опытом, в том числе опытом конвульсирующего "второго мира".

Опыт политических процессов, развертывающихся в гигантском постсоветском пространстве, не соответствует ожиданиям западной политической классики сразу по нескольким основаниям. Во-первых, он противоречит "теории обмена" и процедуре отнесения к интересам, как того требует ключевая методологическая метафора "экономического человека". В постсоветском пространстве эпицентры политических событий больше совпадают с линиями водораздела культур, этносов, религий, т. е. требуют процедуры "отнесения к ценностям". Во-вторых, не действует базовая для западной классики номиналистическая презумпция: в политике все более активно заявляет о себе не только "разумный эгоизм" посттрадиционных личностей, преследующих свои индивидуальные интересы, но и ощущается реванш "коллективных сущностей", таких, как национальный интерес, национальные цели и приоритеты, пивилизационная, социокультурная, конфессиональная идентичность.

Именно неспособность учесть эти приоритеты и ценности, соединить требования демократизации с защитой национальных интересов в значительной мере предопределила банкротство реформационного курса в России и шаткость послеавгустовского режима. Применительно к развитию политологии теоретически настораживающим является тот факт, что в рамках американской парадигмы перечисленные политические реальности, относящиеся к коллективному бытию людей, вообще не могут быть "схвачены" и описаны. Приходится признать разительное несоответствие между либеральным теоретическим самосознанием Запада, заявляющим миру только о правах человека, но избегающим признавать реальность "старых" коллективных целей, и его практическо-политическим сознанием, весьма активным в защите этих целей (будь то национально-государственные интересы или даже интересы Запада в целом). Теоретико-методологическая доверчивость наших "западников", поверивших в единое мировое гражданское общество ("общий дом") и просмотревших "вечные" реальности государственного коллективного эгоизма и державного соперничества, стала источником крупнейших международных просчетов российской дипломатии в последнее время.

Наконец, особенностью взбаламученного, взвихренного "второго мира" является тенденция сползания к состоянию, относительно которого так настойчиво предостерегал Гоббс, - "войны всех против всех". Если западная классика озабочена в первую очередь качеством политической власти - ее демократической аутентичностью и легитимностью, то реальность попавших в новый круговорот обществ повышает ценность государственного порядка как такового,а следовательно, и готовность людей платить за него значительно более высокую цену, чем это принято на Западе. Вместо либеральной парадигмы Т. Беккера, ориентирующей на неуклонное свертывание пространства власти, начинает довлеть парадигма "учителя заподазривания" М.Фуко, всюду отыскивающего следы ненасытной власти, порою тщательно маскирующейся, но тем не менее неотступной и жестокой.

Вызовом либеральной классике являются также новые социальные движения и новые субъекты политики. Речь идет об экологическом движении, о женском и молодежном движении, о разнообразных гражданских инициативах, а также о деятельности различных теневых групп и криминально-мафиозных структур, кое-где прямо рвущихся к власти. Все это - поистине "постклассические" объекты политического знания, требующие новых подходов, существенного обновления понятийно-категориального аппарата науки. Их отличительная особенность - уход из макропространства в микромир, из формальных структур в неформальные, где классические процедуры идентификации, рациональности и легитимности не действуют. Возможно, потребности их изучения (в теоретических и практических целях) потребуют от политической науки не менее радикального поворота, чем тот, что в свое время потребовался естествознанию, впервые столкнувшемуся с миром квантовых объектов.

В заключение отметим еще один, не менее значительный повод для преобразования исследовательских парадигм политической науки. Речь идет о переходе от индустриального общества к постиндустриальному. Классическая политология исходила из дихотомии: традиционное общество - современное. Но современность, называющая себя новым именем "постмодерн", может быть чревата и продолжением основных тенденций предшествующей модернистской эпохи и их ревизией в каком-то, пока еще не ясном, смысле. Обострение глобальных проблем, в частности вступление человечества в зону предельного экологического риска (наряду с другими видами глобального риска), свидетельствует скорее в пользу того, что постиндустриальное общество вряд ли ознаменуется продолжением и радикализацией тенденций индустриальной эпохи. На этом пути его может ждать скорый конец.

Что же собою представляет грядущий постиндустриальный сдвиг цивилизации и как его оценить в политическом измерении - вот задача современной политической науки. Чем менее вероятно, что грядущее общество будет простым экстенсивным развитием сложившихся тенденций индустриальной эпохи, тем меньше у нас шансов уповать на спонтанную логику технико-экономических процессов, на либеральные ожидания свертывания политики как смелого исторического творчества. Решающим фактором развития политологии является преодоление европоцентризма и западнического эпигонства, препятствующих осознанию специфики политического процесса в незападных обществах. Активизирующийся сегодня диалог мировых культур и цивилизаций создаст предпосылки становления политической науки в качестве действительно всеобщей, учитывающей многомерность и социокультурное разнообразие мира.

Соотношения универсалий мира политического и региональной специфики, нового и "инвариантного" в политической истории являются сегодня болевыми точками современного политического самосознания человечества, мучительно изживающего крайности, связанные и с неумеренным самомнением Прогресса, и с пессимизмом теорий "вечного возвращения".

Вы также можете посмотреть следующие статьи: