Понятие политического бытия

Размещено в: Политическое бытие

Понятие политического бытияЕсли существование действительно предшествует сущности, то человек ответственен за то, что он есть. Сартр Ж.П.

Парадокс политического бытия связан с тем, что для того, чтобы открыть это бытие, требуется совершить немалое методологическое усилие. Дело в том, что в рамках прежней марксистской картины мира политики как бытия не существовало. Она причислялась к области "надстройки" и тем самым лишалась бытийственного статуса.

Экономикоцентризм можно отнести к числу тех "идолов", в которых знаменитый английский философ рубежа XVI-XVII вв. Ф. Бекон видел основную причину нашей невосприимчивости к реальностям окружающего мира. Например, экономикоцентричная дальтоника марксизма давала чрезвычайно однобокие видения общества и человека. Получалось так, будто основные человеческие мотивации сосредоточены в сфере материальных интересов; все остальное, вплоть до высших духовных запросов, относилось к числу средств, которые человек использует для обеспечения или идеологического оправдания своего неистребимого корыстолюбия.

То же самое касалось картины общества в целом; его динамика помещалась внизу, в сфере материального производства; что касается высших сфер - морали, культуры, религии, то "у них нет истории, у них нет развития: люди, развивающие свое материальное производство и свое материальное общение, изменяют вместе с этой своей действительностью также свое мышление и продукты своего мышления".

Политику марксистский экономикоцентризм также относит к области "надстройки", отражающей и обслуживающей экономико-производственный базис. Такое воззрение противоречит и историческим фактам, и нашим повседневным наблюдениям. Сама история большевизма, начавшего свои миропотрясательные эксперименты с насильственного захвата власти, стала свидетельством примата политики. Но и в менее экстравагантных проявлениях, не связанных с насильственной "переделкой мира", политика являет свою бытийственность. Нигде в такой степени не бушуют страсти, не сталкиваются характеры, не проявляется готовность к риску, как в политике. Но если в политике самой по себе "нет истории, нет развития", если исход политического соперничества в "конечном счете" предопределен логикой развития экономических отношений, то тогда все страсти политики основаны на недоразумении, на иллюзии тех, кто не прошел марксистской школы базисно-надстроечного детерминизма. Пантеон политической истории в таком случае населен одними марионетками, приводимыми в движение скрытыми экономическими механизмами.

Теперь мы представляем себе задачи политической теории. Ее цель - реабилитировать мир политики, восстановить ее бытийственный статус. Политика не "надстройка", а вид человеческой практики, посредством которой люди воздействуют на социальную среду, свою судьбу и меняют свой статус в обществе.

Становлению политической теории препятствует не только марксистский базисно-надстроечный детерминизм. Сам он должен быть понят в более широком мировоззренческо-методологическом контексте - как наследие старого, лапласовского детерминизма. Научная картина мира в XVIII в. в основном опиралась, как известно, на достижения классической механики. Корифеям естествознания той эпохи мир открылся в виде жесткой механической конструкции, в которой все раз и навсегда расставлено по своим местам. Образ природы как живой целостности, отличающейся разнообразием, широчайшей палитрой красок, звуков и оттенков, отныне стал рассматриваться как прекраснодушная иллюзия поэтического мышления.

За разнообразием живых форм прятался демон механики. Ее основной закон (второй закон Ньютона) позволяет по данному начальному состоянию (значениям координат и скорости) рассчитать любое последующее состояние. Экстраполируя этот тип линейной зависимости на состояние мира в целом, Лаплас выступал с претензией' всезнающего сциентизма в следующей формулировке: "Ум, которому были бы известны для какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение всех ее составных частей ... объял бы в одной формуле движение величайших тел Вселенной наравне с движением мельчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверным, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы перед его взором ..." Природа выступала как гигантские механические часы, повинующиеся заранее заданной, исчисляемой ритмике.

Достаточно вспомнить ленинское видение социалистического общества как "единой большой фабрики", чтобы убедиться в тождестве старой, механистической философии природы с механистической философией истории, которую большевизм в виде "истмата" навязывал всем социальным наукам. "Социализм порожден крупной машинной индустрией. И если трудящиеся массы, вводящие социализм, не умеют приспособить свои учреждения так, как должна работать крупная машинная индустрия, тогда о введении социализма не может быть и речи". Несомненна связь с лапласовской традицией и всего марксистского "материалистического понимания истории", подчиненной единым непреложным закономерностям и идущей в заранее заданном направлении - к коммунизму. В такой "Вселенной" и политика выступает как движение с предопределенным, заранее известным ("великому учению") исходом.

Парадокс заключается в том, что подобные представления давно уже изжиты в естествознании. Здесь на рубеже XIX - XX вв. стала складываться новая картина стохастической Вселенной, отличающейся сложностью, нелинейностью, неопределенностью, необратимостью. Когда вместо основных характеристик ньютоновой картины мира: регулярности, детерминированности и обратимости - в естествознании "в качестве объекта положительного знания" начали входить случайность, сложность и необратимость, всемогущему "демону предвидения" пришлось потесниться. Постепенно эти новые представления проникли и в социальные и гуманитарные науки. Речь не идет о полном тождестве естественнонаучной и социально-философской картин мира. Сложность, нелинейность, случайность и необратимость в общественной сфере реализуется иначе, чем в неживом Космосе, - через человеческую свободу.

Именно присутствие человека в истории не в качестве пассивного продукта общественных структур - квазиобъекта, подчиняющегося непреложным закономерностям, а в качестве субъекта, действующего под знаком негарантированного и непредопределенного выбора, делает исторический процесс сложным и нелинейным. Как писал французский историк Л. Февр, "она (история) перестает быть надсмотрщицей над рабами, стремящейся к одной убийственной (во всех смыслах слова) мечте: диктовать живым свою волю, будто бы переданную ей мертвыми" .

Однако в нашей стране освоение современной стохастической картины мира в социально-гуманитарной сфере затянулось до настоящего времени. Правящая бюрократия, вздумавшая обуздать все стихии природы и истории, тяготела к лапласовскому детерминизму как философии всеобщего авторитарного "порядка". В такой Вселенной долго не находилось места теории относительности (преследуемой до 40-х гг.), теории резонанса в химии, квантовой механике, математической логике, психоанализу... Везде, где речь шла о сложности и нелинейности, о плюрализме и разнообразии, в движение тут же приходила цензура "великого учения", изгоняющая свободу из природы и истории. В данном случае принципиальную важность имеет уяснение значения стохастических представлений для политической науки, вне которых она вообще теряет свой предмет.

"Нормальная" политика появляется там, где естественное (непреодолимое в принципе) разнообразие групповых интересов реализуется в системе партийно-политического представительства, соревнова-тельности и соперничества. Политики нет там, где действуют "непреложные закономерности" и линейные зависимости, где исход группового соперничества заранее предрешен, а монополией на историческое творчество пользуются классы "гегемонов", безраздельно присваивающие себе историческое будущее.

В стахостической вселенной, где нередуцируемыми оказываются неопределенность и нелинейность, политика выступает как рисковая (негарантированная в своих результатах) деятельность. Риск в политической науке понимается не только в социальном и социально-психологическом (как особенность, сопутствующая опасным занятиям), но и в онтологическом смысле, связанном с эффектами неопределенности. В самом деле, например, политические выборы обретают смысл лишь тогда, когда их исход непредопределен заранее. Неслучайно для демократического процесса требуется не менее двух партий или коалиций сопоставимой силы. В истории стран социализма многопартийность выступала только в форме системы, где партия "гегемон" окружена послушными сателлитами - проводниками ее воли. Такой "плюрализм" ничего общего не имел с действительными демократическими процедурами, с наличием реального политического выбора.

Здесь уместно упомянуть еще об одной проблеме теории политики, связанной с коллизией номинализма и "реализма". В истории философии она известна как спор о природе универсалий - общих понятий. Номиналисты полагают, что общее - всего лишь сумма отдельного, частного, оно не имеет реального онтологического содержания. В социальной философии при этом речь идет об индивиде как автономном суверенном субъекте, принимающем решения исходя исключительно из своих индивидуальных интересов или личных представлений о сущем и должном. Кредо номинализма: не человек для общества, а общество для человека.

Можно по-разному относиться к основным номиналистическим презумпциям, но одно приходится признать: процедура демократических выборов имеет смысл лишь в том случае, когда индивиды участвуют в электоральном процессе не как выразители той или иной коллективной (классовой) воли - тогда распределение голосов было бы предопределено численным соотношением основных групп общества, а как носители автономной воли. В этом смысле демократия - номиналистическая система, в которой ожидания и ценности единой коллективной судьбы, как и принципы подчинения частного общему, индивидуального здравомыслия коллективной вере, являются неуместными. Неслучайно демократические ценности с трудом прививаются в тех культурах, где прочно укоренены "соборные" идеалы и этика "самоотверженного служения". Демократиям не противопоказаны героика и жертвенность, но там они стоят под знаком индивидуального выбора, а не слепой преданности и веры.

Иными словами, в этой вселенной индивиды играют роль "свободных электронов", жестко не связанных со своей социальной средой, меняющих свою групповую принадлежность в зависимости от своих личных представлений о выгодном и достойном.

Вы также можете посмотреть следующие статьи: