Развитие учения о политическом бытие

Размещено в: Политическое бытие

Развитие учения о политическом бытиеВероятно, это не означает, что какая-либо обратная связь между экономически разорительными "приоритетами" тоталитарного государства и его будущей судьбой отсутствовала. Разорительная политика в угоду силовым инстанциям (в широком смысле слова) в конечном счете привела к резкому отставанию страны от передовых держав мира и ослаблению экономики до такой степени, что она уже не могла носить на себе тяжелый панцирь сверхвооруженности и другие атрибуты сверхдержавы. Режим, следовательно, сам разрушил свою социально-экономическую базу.

Таким образом, "логика силы" в конечном счете натолкнулась на препятствия, связанные с логикой социальной целесообразности.

Но не будем спешить с оптимистическими выводами. Разве сегодня, в постсоветском пространстве, не торжествует вновь логика силы вопреки логике социально-экономической целесообразности?

Разве партноменклатура, пользуясь своими властными возможностями в качестве единственной организованной общественной силы, не узурпировала реформационный процесс, не установила монологию мафиозно-спекулятивного капитала, разрушающего все производительные силы страны в угоду своим интересам? Следовательно, для того чтобы логика силы была уравновешена логикой социальной целесообразности, надо чтобы основные группы, из которых состоит гражданское общество, сумели сорганизоваться для эффективной защиты своих социальных интересов, не уповая на отдаленное вмешательство "исторического разума" и торжество справедливости "в конечном счете".

В этой связи напрашивается один важный в теоретическом и практическом отношении вопрос: действует ли в политике, и если да, то каким образом, принцип "невидимой руки", который Адам Смит обнаружил в экономической сфере.

В рыночной экономике истинным законодателем выступает потребитель, который поощряет угодное себе поведение товаропроизводителей (покупает нужные товары требуемого качества) и наказует неугодное (своим бойкотом приводит их к разорению). В настоящей рыночной экономике сила оказывается бессильной, если она действует вопреки экономической целесообразности. Самые мощные предприятия, беспредельно наращивая объемы производства уже освоенной ими продукции, неминуемо сталкиваются с тем, что избыток этой продукции на рынке приводит к резкому падению цены и спроса, что делает дальнейшее производство невыгодным.

В политике наличие подобного механизма означало бы, что сверх-защищенные социальные интересы со временем каким-то образом обесценивались бы, а недостаточно защищенные и ущемленные, напротив, со временем, оценивались бы как дефицитные - их статус и значимость начинали бы автоматически расти до достижения некоторого порога "социальной рентабельности". О том, в какой мере и при каких условиях в политике может проявляться нечто подобное действию указанного механизма, мы расскажем ниже. А теперь отметим еще одну важную особенность политики. Она выполняет интегративную функцию, выступая как искусство приведения несовпадающих групповых интересов к "единому знаменателю" - показателю общественного единства.

Здесь мы сталкиваемся с главным, может быть, противоречием политики: с одной стороны, в ней действует представительско-лоббистский принцип, обеспечивающий защиту наиболее влиятельных социально-групповых интересов вопреки всему, с другой - принцип национального единства, требующий подчинения отдельных интересов интересам целого. В марксизме это противоречие решалось просто: предполагалось, что на каждом этапе исторического развития общества появляется свой передовой класс - гегемон, специфические интересы которого на данном этапе в целом совпадают с общими интересами, а его классовая воля воплощает историческую волю-логику всемирно-исторического развития.

Из этого вытекало, что логика силы (классового господства) и логика социальной целесообразности (исторической необходимости) на определенном отрезке времени, соответствующем периоду существования данной формации, совпадают. История обеспечивает алиби любым действиям класса-авангарда. Пока длится его формационное время, все у него получается наилучшим образом, и если появляется вызов со стороны других социальных сил - это заранее обреченное и наказуемое своеволие.

Такая монологическая схема изначально снимает проблему согласования различных групповых интересов и политического консенсуса: передовой класс имеет историческое право на монопольные волеизъявления, на диктатуру. Получается, что политическая диктатура отвратительна не сама по себе, а только в случае, когда она представляет интересы "отживших классов". Диктатура "авангарда", напротив, целесообразна и желательна, ибо, подавляя сопротивление господствующей воле, она тем самым устраняет помехи на пути прогресса, олицетворяемого авангардом, а значит, экономит историческое время человечества. Марксизм, таким образом, выдал теоретическое алиби диктатуре - власти, "опирающейся не на закон, а прямо и непосредственно на насилие" (Ленин).

По справедливому замечанию современного немецкого философа Х. Г. Гадамера, это алиби приемлемо, "лишь если исходить из предпосылок Гегеля, согласно которым философия истории посвящена в планы мирового духа и благодаря этой посвященности способна выделить некоторые частные индивидуальности в качестве всемирно-исторических, у которых наблюдается якобы действительное совпадение их партикулярных помыслов и всемирно-исторического смысла событий". На самом же деле, как свидетельствует исторический опыт, у нас нет никаких оснований ожидать, что какой-либо общественно-политический субъект обладает монополией на историческое творчество.

История, связавшая себя столь недвусмысленным образом с одним единственным субъектом, оказалась бы очень обедненной, одновариантной, а общество попало бы в опасное положение заложника этого субъекта, не имея в запасе никаких альтернативных вариантов. Историческая перспектива общества не может быть представлена сольным выступлением какой-либо избранной группы. Но отсюда вытекает специфическое видение политического процесса: он теперь выступает как конкурс многообразных социальных проектов, выдвигаемых различными политическими силами и представленных на суд нации, выступающей как совокупность избирателей (электората).

В таком случае политика должна подчиняться принципам настоящего конкурса. Во-первых, должны наличествовать общеобязательные -единые для всех - правила игры. Во-вторых, необходим беспристрастный судья, не потакающий кому-либо из претендентов, а отбирающий действительно лучшее - соответствующее интересам большинства нации. В-третьих, подобные конкурсы должны быть периодически возобновляемыми. Это необходимо как для того, чтобы не закрывать перспективу новым претендентам, так и для того, чтобы нация, даже ошибившись в выборе, имела возможность исправить ошибку, потерпев до следующих политических выборов.

Следовательно, политику можно понимать в двух смыслах, широком и узком. В широком смысле политика появляется вместе с зарождением цивилизации, характеризующейся такими признаками, как наличие профессиональной системы централизованного управления, создание государства, территориальной организации вместо родоплеменных образований. Словом, политика связана с появлением публичной власти, отличающейся от "естественной" половозрастной иерархии примитивных обществ; здесь связи по крови заменяются функционально-управленческими связями. В этом качестве политика есть универсальный признак любого организованного общества, избавляющегося от племенной розни и анархии и координирующего свои усилия посредством передачи управленческих функций единому, стоящему над всеми центру.

Однако, наряду с этим широким пониманием политики имеет место и ее узкое, "европоцентричное" понимание. Здесь она выступает как соревнование различных групповых интересов и соперничество за власть при наличии свободного избирателя и единых конституционно-правовых "правил игры". В этом узком смысле политика возникает сравнительно недавно - в эпоху зарождения парламентской демократии в Европе (XVII-XVIII вв.) и до сих пор ограничена определенным ареалом-пространством вестернизированных стран и режимов, переживших период политической модернизации. Такого рода политика предполагает четыре необходимых условия.

  1. Наличие общественных групп с несовпадающими интересами. На самом деле наличие групп с несовпадающими интересами характеризует любое общество: человек вообще является существом, воспроизводящим себя посредством растущего социального многообразия. Однако не все режимы склонны признавать плюрализм групповых интересов. Например, традиционные авторитарно-патриархальные режимы настойчиво эксплуатируют метафору "единой большой семьи". Семья представляет иерархиезированную общность — в ней есть старшие и младшие, наличествует единый глава семьи. В то же время интересы семьи - едины, а глава семьи имеет своей обязанностью опекать и заботиться обо всех, принимая решения во имя общего блага. Авторитарные режимы сегодня, как и в прошлом, оправдывают монополию правящей верхушки на власть, ссылаясь на единство интересов общества как большой семьи во главе с отцом, строгим, но справедливым. С другой стороны, возникшие в XX в. тоталитарные режимы, уподобляющие общество единой большой фабрике, также отрицают несовпадение групповых интересов, настойчиво подчеркивая "социальную однородность", "монолитность". Монополия на власть здесь оправдывается с помощью метафоры производственного единоначалия. Перефразируя Р. Арона, подчеркнем: политические режимы отличаются не тем, что в одних наблюдается единство групповых интересов, а у других такое единство отсутствует; они отличаются только тем, что одни, конституционно-плюралистические режимы открыто признают многообразие социальных интересов и связанное с ним политическое соперничество, а другие не признают и намеренно препятствуют осознанию гражданами специфики их интересов.
  2. Осознание специфики групповых интересов посредством гласности - свободного волеизъявления граждан и групп, в частности, с помощью независимых средств массовой информации. Легко достигать единодушия, когда один говорит, а остальные вынуждены поддакивать. Именно в этом раскрывается пресловутая "идейно-политическая монолитность" тоталитарных режимов. От этой монолитности не остается и следа, когда различные социальные группы получают право голоса. Однако само по себе это еще не означает демократии. Бывает допущенная сверху и дозированная гласность - прием, который власть предержащие используют для того, чтобы "выпустить пар" накопившегося недовольства. На самом деле мало подать голос - надо, чтобы он был услышан.
  3. Политический плюрализм достигает настоящего выражения, когда различные общественные группы получают возможность организоваться для защиты своих специфических интересов. Именно в этом состоит назначение системы партийно-политического представительства. Многообразие групповых интересов находит отражение в многообразии партий и других форм политического волеизъявления или давления на власть.
  4. Но чтобы столкновения групповых интересов не привели к беспорядочной политической свалке или даже к взаимной истребительной войне, необходимо, чтобы они протекали в известных границах и подчинялись определенным правилам. В их число входят и гарантии прав политического меньшинства. Устойчивость этих правил выражается в том, что не только победившая партия признает их справедливость, но и побежденная тоже. Что дает побежденной партии силы признать свое поражение, вместо того чтобы прибегнуть к тактике саботажа или броситься на баррикады? Во-первых, осознание того, что правила игры были справедливыми - равными для всех. Во-вторых, что поражение не является окончательным - следует просто потерпеть до следующих выборов. При этом политический оппонент рассматривается не в качестве смертельного врага - похитителя народного счастья, а в качестве партнера по переговорам, интересы которого не во всем совпадают с нашими, но также являются законными. Здесь проявляется важная особенность демократического менталитета, связанная с наличием консенсуса (согласия) по поводу основных (базовых) ценностей всей нации. Интересы каждой из соперничающих общественных групп должны рассматриваться как составная часть общенационального интереса и в этом качестве признаваться достойными уважения. Здесь таится подлинный источник политической стабильности: у нации нет изгоев, каждая группа, каждый слой населения имеет свои признанные всеми интересы и свой шанс на участие во власти.

В заключение следует сказать, что политический плюрализм опирается на философский, мировоззренческий плюрализм. Бели мы полагаем, что несовпадение интересов и социальные различия людей вообще являются чем-то ненормальным - изъяном в строении мира, подлежащим устранению в результате эпохального переворота (мировой революции), тогда есть смысл "доводить классовую борьбу до конца", до "окончательной победы" над другой стороной, уничтожение которой и даст нам искомую социальную монолитность. По сути это напоминает манихейский взгляд на общество как на арену непримиримой борьбы сил добра и зла. Если же мы смотрим на историю светски, без манихейских ожиданий, тогда и социальные различия выступают как нечто нормальное: каждый имеет право на своеобразие, непохожесть - не порок, а особенность, делающая людей интересными друг для друга. Само разделение труда основывается в конечном счете на этом разнообразии. И если мы так, с позиций философского плюрализма, посмотрим на общество и его перспективы, то нам легче будет принять и политический плюрализм, связанный с признанием законности других общественных групп и их права на представительство и защиту.

Итак, политика (в узком - демократическом смысле) есть подчиняющийся конституционно-правовым нормам процесс соперничества различных социальных групп в сфере распределения власти и системе принятия общенациональных решений. Изучать политику - значит изучать процессы рисковой (негарантированной) деятельности, посредством которой люди меняют свою судьбу и статус в обществе, путем перераспределения сфер социального влияния.

Здесь опять-таки возникает проблема, связанная с пониманием специфики человека, сформировавшегося в Европе на заре Нового времени и породившего политику в узком смысле этого слова - как разновидность социального творчества. Дело в том, что отнюдь не всегда люди воспринимали свой социальный статус как перерешаемый в ходе свободного соревнования и соперничества на общественной арене.

В традиционном обществе социальный статус наследовался: сыну крестьянина предопределено было быть крестьянином, так же как сыну дворянина - дворянином. Поэтому менталитет людей этой эпохи пронизан социальным фатализмом - верой в предустановленный свыше и неизменный общественный порядок. И только в посттрадиционном обществе Нового времени, лишившем людей гарантий наследуемого статуса, появляется человек политический, ведущий рисковый образ жизни: пытающийся изменить свое положение путем погружения в стихию борьбы, исход которой не является предрешенным.

Вы также можете посмотреть следующие статьи: