Тайны политической власти

Размещено в: Политическое бытие

Тайны политической властиЦентральное место в политике занимает проблема власти. Говоря о власти, нельзя преувеличивать значение исторических детерминант в ее происхождении. В марксизме принято считать, что власть появилась вместе с классовым неравенством, эксплуатацией и государством. Но неравенство - категория не столько социологическая, сколько онтологическая и антропологическая. Люди индивидуальны и потому изначально не равны друг другу.

Неравенство нельзя понимать как историческое грехопадение человека, преодолимое в перспективе того или иного "земного рая". Там, где поборники полного равенства видят отклонения, философия плюрализма видит шанс личности, истории и культуры. Люди интересны друг другу своей неодинаковостью, их неравенство является источником социальной и исторической динамики. Продуктивность взаимного обмена людей базируется на их различии. В экономической сфере неравенство проявляется в имущественной сфере, в неодинаковости усилий и отдачи.

Но человек в большей степени политическое животное, т. е. относящееся к полису, к гражданскому состоянию, чем экономическое. В этом смысле аристотелевское понимание человека нам кажется более адекватным, чем марксистский экономический редукционизм. И неравенство людей в этой "полисной" сфере проявляется как неравенство влияния и власти. Неравенство статусов известно и в животном мире этологов, изучающих поведение животных, есть убедительные свидетельства этого. Вероятно, такое неравенство есть средство борьбы с энтропией в живом мире, с хаосом, который, как известно из теории Винера, наиболее вероятное, т. е. постоянно нас подстерегающее, состояние.

Что означает выражение "А имеет власть над Б"? Это значит, во-первых, что влияние А на Б выше, чем влияние Б на А, во-вторых, что поведение Б для А более предсказуемо, чем поведение А для Б. Как мы увидим ниже, властные отношения между А и Б при этом увеличивают их взаимную предсказуемость и упорядоченность поведения. Таким образом, власть есть средство борьбы с неопределенностью и хаосом, есть один из ответов человека на "космический вызов" хаоса.

Асимметрия влияний всюду сопутствует нам: в семье, в отношениях между друзьями и между возлюбленными, не говоря уже о служебных и собственно политических отношениях. Более того, человеку необходима и власть над самим собой. Благодаря достижениям психоанализа, структурной антропологии, философии постструктуализма давно уже развенчан миф эпохи Просвещения, раннего романтизма и сентиментализма о благостной природе человека, которую портит несправедливо устроенное общество. В современных изысканиях человек выступает как существо амбивалентное, носящее в себе разнородные начала, способное устремиться как к Добру, так и ко Злу.

В свое время, отвечая Чехову ("Человек рожден для счастья, как птица - для полета"), Бердяев заметил, что человек - существо трагическое, стремящееся к страданию, к самоценной драматургии бытия. В частности, социологи, занимающиеся проблемой суицида, установили, что наиболее высок процент самоубийств в высокоразвитых странах, отличающихся высоким уровнем жизни. И часто причиной оказывается "скука бытия" - дефицит смысла, сниженный уровень мотивации. Человек несет в своей душе иррациональные импульсы, для обуздания которых нужна соответствующая культура, мобилизация ценностей (в частности, религиозных).

Великие мировые религии стали для человечества незаменимым средством перехода от личности, ориентированной извне, к личности, ориентированной изнутри, посредством ценностей и убеждений. Как замечает А. Н. Уайтхед, "божественный элемент в мире должен быть понят как убеждающая, а не как принуждающая деятельность".

Одним из основополагающих принципов великих мировых религий, и сегодня для нас значимых, является принцип отделения духовной власти от политической. Независимость духовных авторитетов открывает возможность для проявления критической способности суждения в отношении земной власти и одновременного обуздания ее претензий контролировать сокровенные выражения человеческого духа. Неслучайно тоталитарный режим у нас так ожесточенно преследовал религию: "смерть Бога" ему была необходима для приобретения ничем не ограниченного монопольного влияния не только на тело, но и на душу человека. По ряду авторитетных свидетельств, в частности А. Солженицина, в гигантских лабораториях Гулага успешно сопротивлялись эксперименту власти над человеком искренне верующие религиозные люди: они знали конечное ничтожество земной власти и не вверяли ей душу.

Итак, нам необходимо учитывать диалектику внутренней и внешней власти: чем меньше мы способны обуздывать свои стихии самостоятельно, изнутри, тем ближе для нас перспектива внешнего обуздания и подавления. Причем это касается не только людей, но и целых народов. Если гражданское состояние у народа превращается в хаос, в войну всех против всех, закономерно оживают массовые чаяния "сильной власти", "твердой руки". Неслучайно, как свидетельствует исторический опыт, столь близкими во временной перспективе оказываются стихия языческого бунта и обруч диктатуры, ее сковывающий.

В этом смысле тоталитаризм выступает как решение, альтернативное философии мировых религий. Там, где не действует принцип совести - самообуздания внешних и внутренних стихий, - там появляется его замещение в виде тотального внешнего контроля. Тоталитаризм в XX в. выступает как судьба деятельных и амбициозных народов, энергетика которых перестала регулироваться изнутри, со стороны религии и совести, и потому перешла в сферу жесткого внешнего регулирования. Мы видим, как и сегодня, после краха тоталитарного режима, "беспредел" различного рода языческого бесовства, не знающего внутренних ограничений (ни в казнокрадстве и коррупции, ни в сепаратистских и националистических амбициях, ни в разгуле преступности), снова искушает и провоцирует демонологию тоталитаризма.

Современная философия власти должна постоянно иметь в виду две альтернативы, за которыми стоят имена Ницше, с одной стороны, Достоевского - с другой. Первая альтернатива - это ницшеанский "сверхчеловек". "Что есть счастье? Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия, не удовлетворенность, но стремление к власти, не мир вообще, но война, не добродетель, но полнота способностей (добродетель в стиле Ренессанса, добродетель, свободная от морали)... Что вреднее всякого порока? - Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым - христианство".

У Ницше - языческая эстетизация власти. Этот проницательный аналитик и пророк нигилизма разбирался в человеческих помыслах. Он знал, что власть не только средство, что она может стать и в определенных условиях непременно становится самоцелью, высшей страстью человека, средоточием его помыслов.

Дело в том, что наряду с прагматической перспективой, сосредоточенной на проблемах благополучия, душой человека владеет и другая перспектива, относящаяся к его "другому измерению". Эта перспектива внерациональна, здесь Добро и Зло несоизмеримы с требованиями личной пользы. Человека тянет то "влево", к люциферовым искушениям, то, в борьбе с ними, в просветлении, к покаянию и святости, которые в полноте своей для него недостижимы. Словом, менее всего к человеку применима линейная перспектива, в которой пытались увидеть и раскрыть его наследники века Просвещения. Аналогичным образом они пытались изобразить и власть - как механику достижения рационально сформулированных целей, как способ удовлетворения "разумного эгоизма" (к которому относится и марксистский "материальный интерес").

Но кроме этой механики у власти существуют иные, глубинные подтексты. В ней сильно иррациональное начало, начало страсти. И в этом смысле она для многих самоценна. В самоисповедании Печорина у М. Ю. Лермонтова есть поразительное откровение чувства власти: "Возбуждать к себе чувство любви, преданности и страха - не есть ли первый признак и величайшее торжество власти? Быть для кого-нибудь причиною страданий и радостей, не имея на то никакого положительного права, -не самая ли это сладкая пища нашей гордости?".

Традиционная критика видела здесь исповедь русского "лишнего человека". Думается, что Лермонтов предвосхищает иной мотив в культуре - мотив ницшеанского "сверхчеловека". Как оказалось, "лишний человек" может перевернуть перспективу: вместо чувства вины и неполноценности из-за своей оъбединенности от общества, его морали и традиции, он может вооружиться идеологией превосходства над окружающими, идеологией "нового человека", миссия которого - безжалостно переворошить и переделать этот мир "жалких людишек". Вот тогда его ненасытное чувство власти ему пригодится и получит рациональное оправдание: ведь для переделки мира, для принудительного осчастливливали» людей, по глупости и ничтожеству ими отвергнутому, нужна огромная, быть может, невиданная в истории власть.

Так может быть интерпретирована прерванная ранней гибелью Лермонтова линия в русской пророческой культуре - линия, ведущая к образу великого инквизитора Достоевского.

Разве большевики - эта вечная "партия меньшинства" - не выступи ли в роли великих инквизиторов в России? Разве не их словами говорит тот персонаж у Достоевского? "Мы исправили подвиг твой и основали его на чуде, тайне и авторитете. И люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят, наконец, столь страшный дар, принесший им столько муки... Ты бы мог еще и тогда взять меч кесаря.

Ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: перед кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец всем в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть третье и последнее мучение людей... Мы скажем им, что всякий грех будет искуплен, если сделан будет с нашего позволения. (Сравните ленинское: "Морально все то, что служит делу коммунизма") ... Самые мучительные тайны их совести - все, все понесут они нам, и мы все разрешим, и они поверят решению нашему с радостью, потому что оно избавит их от великой заботы и страшных теперешних мук решения личного и свободного. И все будут счастливы, все миллионы существ, кроме сотни тысяч управляющих ими. Ибо лишь мы, мы, хранящие тайну, только мы будем несчастны". Дихотомия подвластных и властвующих представляет величайшую драму человека с тех пор, как он существует на Земле. И если мы признали, что власть часто выступает не только как средство, но и как самоцель, что она есть одно из величайших вожделений духа, то станет понятно, что существует процесс самовоспроизводства власти, имеющей свою логику, свои замыслы.

В истории современных обществ наблюдается своеобразная цикличность. В периоды стабильного развития политическое измерение общественных процессов нередко остается в тени. Но в переходные этапы оно сразу же выступает на передний план, превращаясь в доминанту общественной жизни. В эти эпохи люди лишаются привычной возможности жить старым наследием и вынуждены творить новые общественные формы и институты. Политика, собственно, и есть форма социального творчества в области властных отношений. Власть - центральное звено политики, она является и главным предметом изучения политической науки.

Власть имеет две стороны, одну - явную, другую более скрытую. В явном виде власть выступает как возможность для одних людей управлять действиями других людей, подчинять их своей воле. Спорность и проблематичность власти связана со спорностью и проблематичностью этого неравенства. "Почему мы должны подчиняться им?" - вот вопрос, выражающий драматургию и проблематичность власти, выступающие на поверхность в переходные, кризисные эпохи, когда стереотипы поведения людей резко ломаются и они начинают активно переоценивать установившиеся отношения. Однако вскоре вслед за этим обнаруживается и другая сторона власти - тот факт, что она не только служит одним в ущерб другим, но и служит средством объединения, предотвращая центробежные тенденции и угрозу непрерывного столкновения соседствующих общностей.

Вы также можете посмотреть следующие статьи: