Модернизационная политическая система (часть II)

Размещено в: Политические системы

Модернизационная политическая система (часть II)Классическая система характеризовалась презумпцией доверия к воде граждан и их внутренней, спонтанной благонамеренности. Модернизационные системы основываются скорее на противоположной презумпции принципиального недоверия к гражданскому большинству. Современный модернизатор говорит: я готов был бы уважать гражданскую волю, но разве у нас настоящие граждане? Я готов уважать прерогативы парламента, но разве парламент в таком составе достоин этого? Словом, модернизатор применяет к реальным людям и учреждениям жесткий критерий долженствования, при этом ни разу не прилагая его к себе самому.

Откуда же черпают модернизаторы критерии своих нелицеприятных оценок той национальной среды, в которой они ведь и сами родились? Иными словами: где находят свою почву "беспочвенные" модернизаторы? Сразу же напрашивается легкий ответ: в "великой книге".

В самом деле, феномен "великой книги", или "великого учения", сыграл неожиданно большую роль в обществах, объявивших, что они распростились с традиционной "темной верой" и взяли на вооружение науку. По-видимому, и здесь сработал неосознанный механизм замещения. Подобно тому как вера в Бога в постградиционном массовом обществе сменилась не свободолюбивым критицизмом, неразлучным спутником которого является сомнение, а культом сверхчеловека (сравните знаменитый "культ личности"), так и место упраздненной или потесненной церкви заняла не наука в форме знания, помнящего свои границы, связанные с доказуемостью и опытной подтверждаемостью, а амбициозная и всезнающая учительница жизни.

Прерогативы "великих учений" модернизаторы способны ставить куда выше прерогатив реальной жизни - российский и не только российский опыт великолепно это подтверждает.

Но вряд ли модернизаторы могли бы получить столь большую власть над умом и совестью современников и породить в своей среде достаточно крупные политические характеры, если бы они воплощали одно только догматическое доктринерство, неустанно заглядывающее в свою "книгу" и педантично сверяющее по ней свое и чужое поведение.

Объяснение того, что им удалось сделать и наделать, кроется в том, что источником, питающим их энергию, была унаследованная от христианства (и других мировых религий) социальная сострадательность. Модернизационные проекты XX в. представляют собой определенный баланс авторитарно-догматической "научности" и социальной сострадательности.

Сразу же скажем, этот баланс с начала XX в. и до его конца медленно, но неуклонно менялся в пользу социального сциентизма. Подлинной социальной сострадательности становилось все меньше, высокомерного "научного" доктринерства - все больше. Постепенно осуществлялась "вторичная секуляризация" модернизационного проекта. Прежняя модернизационная теория заменяла самого Бога в своем несомненном знании конечного финала и смысла человеческой истории. Она позволяла себе подвергать уничтожающей критике все существующие общества, не удостаивавшиеся ее доверия ни по критериям разумности, ни по критериям справедливости. Таким в первую очередь был дискурс Маркса о капиталистическом обществе, которое он подвергает критике и по критериям научного разума (рыночная стихия вместо научного планирования общества, дилетантство буржуа в качестве организаторов производства, вытесняемых специалистами по менеджменту), и по критериям высшей справедливости (теория эксплуатации наемного труда, абсолютного и относительного обнищания).

Время Маркса - это время, когда общество доверчиво раскрылось навстречу науке, адресуя ей многие из тех ожиданий, которые оно прежде адресовало религии. Марксизму по-своему удалось соединить престиж научного знания с обаянием секуляризированной эсхатологии, обещающей скорый конец несправедливого мира.

С тех пор условия изменились. Современные модернизаторы представлены уже не революционными апокалиптиками, готовыми разрушить мир во имя и по начертаниям высшего Слова (воплощающего новый исторический разум и старое христианское сострадание), а скорее людьми технократического склада. У них уже нет достаточной веры, дабы посягнуть на всю земную историю во имя идеала. Своих кумиров они находят здесь, на грешной земле, свой образец - не в таинственном историческом будущем, а, например, за океаном - в Соединенных Штатах. И чем больше слабела у модернистов историческая вера - дерзание невиданного, но страстно желаемого "финала истории", тем больше гасла и их социальная совесть, взывающая к состраданию.

Современная модернизационная теория не называет своих подопечных угнетенными и эксплуатируемыми. Она называет их неадаптированными и относится к ним с плохо скрываемым презрением. Какие бы разновидности современной модернизанионной доктрины мы не взяли, наставнического высокомерия, граничащего с презрением к "отсталым и неадаптированным", в них несравненно больше, чем сочувствия.

Поэтому в политическом и идейном плане новейший модернизм больше плодит "внутренних эмигрантов", чем пламенных пророков и харизматических вождей.

Прежние модернизаторы чувствовали себя миссионерами, прививающими новую веру отсталому, но не безнадежному и все же родному народу. Современные чувствуют себя скорее помещенными в чуждую "туземную" среду, которую нужно либо быстро и радикально преобразовать по примеру "благополучных стран", либо столь же быстро оставить в случае неудачи модернизационного проекта.

Таким образом, мы имеем дело с новым, светско-прагматическим и, может быть, даже в глубине своей гедонистическим сознанием, которое постоянно колеблется между двумя крайностями: решительного - любыми методами - навязывания заемного проекта "отсталой почве" или решительного дистанцирования от этой почвы, если она все же окажется "невоспитуемой".

История новейшего политического модернизма развертывается в пределах этих двух крайностей. То, как эти модернизационные установки реализуются в политической системе, нам и предстоит теперь рассмотреть. Мы вовсе не случайно начали наш разговор с истории политического модернизма как идеи. Он и сам себя осознает в первую очередь не как продукт естественно-исторического процесса, а как отражение и воплощение передовой идеи, которую самостоятельно национальная история ни породить, ни реализовать не в состоянии.

В общеметодологическом плане старый и новый модернизм отличаются по следующему критерию. Прежний модернизм основывался на формационном видении единой общечеловеческой истории, характеризующейся закономерным восходящим движением (формационные ступени или этапы). Современный модернизм в глубине души уже не верит в общечеловеческую историю, в которой достоинство народов поддерживалось и подтверждалось самостоятельностью их социального творчества, дающего единый результат лишь потому, что общей для всех является изначальная программа или партитура (формационный код истории).

Над сознанием модернизаторов новейшего толка тяготеет роковое сомнение, связанное с концепцией плюрализма цивилизаций. Они уже достаточно искушены и теоретически (под влиянием достижений современной культурной антропологии и других видов сравнительной аналитики), и практически, чтобы заподозрить, что вожделенный образец  развитое потребительское общество с гарантиями, предоставляемыми личности, является не автоматическим продуктом общечеловеческой истории, а специфическим порождением одной-единственной цивилизации - западной. Поэтому они все больше проникаются сознанием проблематичности своего проекта, который осуществляется в рисковой истории, изначально не являющейся ни всеобщей, ни гарантированной.

В одном принципиальном пункте их сознание отличается от того релятивистского благодушия (а иногда и эстетства), которым проникается интеллигентское сознание, прошедшее современную культурологическую выучку.

Культурологические изыскания стали для них не поводом для этнографического любования и умиления перед экзотикой инокультурного опыта, а также и не поводом для серьезного поиска в других культурах и цивилизациях новых резервов для общечеловеческого будущего, горизонт которого грозит закрыть экологически и морально безответственная техническая цивилизация. Нет, они скорее стали поводом для стра-ха и ненависти.

Как только модернизаторы заподозрили, что западный технический, правовой и потребительский эталон, прежде принимаемый ими за общечеловеческий, не является культурно-нейтральным, а, напротив, может оцениваться как специфический продукт уникального исторического и культурного опыта, их подозрительное отношение к незападным культурам (включая и культуру собственной страны) стало перерастать в прямую ненависть.

Подобно тому, как в представительскую схему Д.Истона неожиданно вклинилось "промежуточное звено "D", назначение которого - окультуривать и умерять притязания, в модернизационной схеме появляется звено, назначение которого выходит за рамки традиционного политического революционаризма или реформизма. Речь идет уже не только о том, чтобы сменить режим и учреждения. Речь идет о том, чтобы сменить национальную ментальность.

Приступим же к анализу "входов" и "выходов" и по возможности самого "черного ящика" политической системы модернизационного типа.

Вначале надо рассеять одно недоразумение, порожденное недостаточным знанием Запада со стороны многих наших "западников".

Вернуться к предыдущей статье: Модернизационная политическая система

Вы также можете посмотреть следующие статьи: