Ожидает ли Россию военная диктатура
Слово "диктатура" очень часто употребляется в современной российской политической жизни вместе с такими ее менее благозвучными псевдонимами, как "авторитаризм", "неоавторитаризм", "пиночетовская модель" и др. Причем понятие диктатуры, ее лик на уровне политической элиты как бы двоится. С одной стороны, он, если можно так выразиться, "официозный" - отражает тревоги власти, теряющей массовую опору из-за откровенных неудач своей экономической политики. С другой - "теневой", оппозиционный, или "реставрационный".
Одни празднуют освобождение страны от оков тоталитаризма, другие скорбят по поводу поражения ее в "холодной" войне с Западом, ощущая опасное сужение нашего геополитического пространства.
С позиций современной демократии, декларируемых сегодня самой властью, вроде бы должен действовать принцип невмешательства военных в политику. Однако, если посмотреть на положение страны со стороны оскорбленного национально-патриотического чувства, то принцип невмешательства армии теряет свою бесспорность. В самом деле, если страна потерпела поражение, то не означает ли такое невмешательство позорное капитулянтство или даже коллаборационизм?
С этих позиций, как видим, открывается совсем другая система отсчета. Таким образом, анализируя проблему диктатуры, в частности ее крайнего выражения - военной диктатуры, мы попадаем в неэвклидово многомерное пространство, где "параллельные прямые" могут неожиданно пересекаться. Линия "низового" патриотического порыва, подлинного в своих чувствах и тревогах за Отечество, может пересечься, например, с реставрационными замыслами "бывших" - "коммунистов", "империалистов", "демократических централистов", тоскующих не по Родине, а по власти.
Но не менее двусмысленным оказывается и "верхнее" пространство "правящей демократии". И здесь готовы пересечься две линии: линия защиты первых демократических завоеваний с линией защиты номенклатурно-приватизированной собственности и номенклатурно-мафиозного монополизма, на глазах захватывающего все позиции.
Что же является первопричиной этих неожиданных пересечений, безнадежно запутавших страну? Для объяснения этого феномена следует обратиться к западным "эталонам".
В молодых демократиях Запада демократическая идея в целом совпадала с национальной идеей - с делом строительства крупных суверенных государств. Это обеспечивало демократии и массовую социальную базу, и связь с национальной культурной традицией. Молодую американскую демократию конца XVIII в., например, воодушевляла и идея беспрепятственной массовой самодеятельности во всех областях жизни (в первую очередь экономической), и идея национальной независимости. Это же относится и к другим обществам (Франция, Германия, Италия...).
У России сегодня демократическая и национальная идеи существенно разошлись. "Демократизация" в России отождествляется с насаждаемой сверху модернизацией, а эта последняя, в свою очередь, с вестернизацией - с уподоблением "отсталой страны" "передовому Западу". В перспективе модернизации-вестернизации национальная культурная традиция оценивается по преимуществу негативно - как помеха для беспрепятственной пересадки заимствованных на стороне учреждений на местную почву, которую в этих целях предстоит основательно "расчистить".
Следовательно, классический демократический образ массовой самодеятельности, избавленной от оков, от феодальных перегородок и привилегий, бюрократического и теистического надзирательства, у нас подменяется идеей модернизации, осуществляемой просвещенной элитой вопреки сопротивлению "косной туземной массы". Официальная демократия грозит неисправимым теократическим высокомерием, т. е. политические "авангардные" партии наследуют принцип старой папской церкви: клир посвященных, вооруженный одному ему доступным великим учением и потому лучше знающий интересы паствы, нежели сама паства, имеет священное право вести ее, не спрашивая согласия.
В самом деле, имеет ли право партия, знающая "подлинные интересы народа" лучше самого народа, уступать воле неразумных избирателей, подверженных влиянию случая или пропаганде безответственных популистов? Именно здесь мы имеем противостояние демократического принципа суверенного народного "обыденного сознания" (избиратель, как и потребитель, всегда прав) и высокомерного теократического сознания, являющегося опорой авторитарной государственной педагогики. В первом случае действует принцип: правилен тот режим, который предпочел избиратель. Во втором случае правильность превращается в категорию, недоступную сознанию рядовых избирателей. Таким образом, в основу государственной политики ложится парадокс "передового" режима, установленного в отсталой стране, которую предстоит "перевоспитывать".
Демократическая легитимность, связанная с волеизъявлением большинства, подменяется особой, идеократической легитимностью - обоснованием монопольного права на власть посредством ссылки на монопольные обладания исторической истиной.
Разве миф о "совковом народе" - не обоснование права очередного "авангарда" на "демократическое" насилие? Не в этом ли секрет опасного кокетничанья с "неоавторитаризмом"? Надо иметь в виду, что и тогда, когда готовилась большевистская диктатура пролетариата, и сегодня, когда готовится демократическая диктатура, за носителями высоких идеократических принципов, третирующими низменность традиционных институтов или "безжизненный" "формализм права", стоят люди дела, которые ищут диктатуры в сугубо прагматических целях. Они знают, во имя чего им нужны бесконтрольная власть и как именно ее использовать, но им не хватает творческой изобретательности и гуманитарного красноречия, необходимых для теоретического обоснования диктатуры, для ее идеологической легитимации.
Вчера этими людьми "революционного" дела были нувориши красной бюрократии, не приспособленные к какому-либо профессионализму, но обладающие неугомонной волей к жизни и волей к власти. Им необходимо было срочно устранить (раскулачить) всех, способных к действительной самодеятельности, всех носителей принципа неподопечности, чтобы установить свою вездесущую опеку над обществом - основу расширенного бюрократического воспроизводства. Сегодня за фасадом демократической риторики тоже стоят люди дела. Им тоже нужна власть, и тоже бесконтрольная. На этот раз речь идет о нуворишах номенклатурной приватизации.
В считанные месяцы великой "гайдаровской" реформы вся созданная в ходе "социалистической индустриализации" государственная собственность перешла в руки вчерашней госпартноменклатуры. Возник необыкновенно "тонкий" парадокс: произошла полная смена режима при практически полном сохранении прежнего правящего класса, начавшего господствовать в новом качестве монополистических собственников. Крайне узка социальная база нуворишей приватизации, перенесших в хозяйственную деятельность чуждые свободной рыночной соревновательности нравы "закрытых партийных собраний", где делятся власть и собственность.
А там, где у носителей власти нет достаточно широкой социальной базы, но есть "понятное желание" сохранить власть, - там призрак диктатуры неизбежно будет ходить по стране. Деликатность положения в том, как совместить переход "от тоталитаризма к демократии" с "переходом к диктатуре". Здесь и оказывается востребованной доктриальная решимость интеллигентского "демократического авангарда", хорошо усвоившего, что идущие с Запада передовые учения "этому" народу необходимо навязывать. "Навязанная демократия" неизбежно становится диктатурой.
Итак, становятся ясны скрывающиеся за призраком новой диктатуры социально-групповые интересы, более или менее ясны пути ее идейного обоснования посредством уже привычной ссылки на драматическое несоответствие традиций "совкового народа" передовому учению. Не совсем ясен вопрос о том, кому предстоит претворить в жизнь этот "проект", кому провести в жизнь диктатуру.
И здесь необходимо снова вернуться к армии и военным. Может ли правящая элита довериться армии в столь важном вопросе? И готова ли армия откликнуться на соответствующее приглашение, если оно все-таки поступит? Отвечая на этот вопрос, приходится снова иметь дело с феноменом искривленных пространств, с двусмысленностями.
Дело в том, что, по всей видимости, сегодня в рамках правящего номенклатурного лагеря сложились две субкультуры: старая, авторитарная, и новая, эмансипаторско-гедонистическая. Мощное "облучение" западной цивилизации, которому подвергся наш правящий слой еще со времен "хрущевской оттепели", вызвало его существенную мутацию. Родилась новая формация людей, ценящих не только традиционные привилегии, но и такие чуждые практике тоталитарных деспотий блага, как гарантия личной неприкосновенности, наследуемый характер собственности, раскованное гедонистическое воображение, которое приходилось усмирять под гнетом партийной цензуры - лицемерной, но тем не менее весьма стеснительной.
То есть к моменту крушения тоталитарного режима к своей новой роли монополистических собственников правящий класс пришел с раздвоенным сознанием "двух культур" - традиционалистской и модернистской. Для "традиционалистов" важна одна только голая собственность, и в целях защиты ее они готовы, не колеблясь, прибегнуть к диктатуре. В будущей диктатуре им нечего терять, ибо такие ценности, как личностная автономия, гарантированная приватность быта, защищенного от вторжений полиции, свобода бесцензурных зарубежных контактов и т.п., в сущности остались им чуждыми. Поэтому они готовы дать карт-бланш новому диктатору, если он гарантирует неприкосновенность их собственности.
Для "модернистов" этого уже явно недостаточно. Для них Запад -это не столько индустриальное общество на частнособственнической основе, сколько современная престижная "цивилизация досуга", чуждая кодексам пуританской морали. Из мира принудительного "коллективизма" они входят в мир декадентского, потребительско-гедонистического индивидуализма, минуя промежуточную стадию самодисциплинированного и аскетического продуктивного индивидуализма, которому Запад обязан всеми своими достижениями. И тем более в диктатуре, даже верной социальному заказу на охрану новой собственности, им есть что терять.
Думается, что цель "передовой" части бывшей партноменклатуры - остаться гарантом нашей сегодняшней олигархической демократии, дающей реальные права только немногим (своим). И очень возможно, что пока у нашего общества нет иных гарантий защиты от нового деспотизма, кроме тех, что связаны с самозащитой своекорыстных представителей олигархической демократии.
Что же касается собственно армии как потенциального исполнителя заказа на новую диктатуру, то и в ее рядах имеет место социокультурный раскол. Авторитарно-имперская политическая направленность свойственна, пожалуй, любой армии - здесь не является исключением даже демократическая Франция: достаточно вспомнить заговор генералов в период потери Алжира, сорванный не демократической общественностью, а самим "главным генералом" де Голлем. Но для победоносного военного путча, или, в ином ракурсе, для эффективного исполнения социального заказа на диктатуру, требуется ряд непременных условий.