Постмодернистская политическая система

Размещено в: Политические системы

Постмодернистская политическая системаПри этом все специалисты подчеркивают, что конфликт протекает тем легче и более открыт для перевода в поле конструктивных решений, чем менее он нагружен ценностными смыслами. Одно дело - оценивать решение по тому, насколько оно лучше предшествующего состояния или других альтернативных вариантов, другое - оценивать их по тому, насколько они соответствуют предельным ценностям.

Подытоживая, мы может заключить, что вся постклассическая теория, ориентированная на новую, постмодернистскую ситуацию в политике, полна решимости отвергнуть мироспасательные решения, предполагающие преодоление всех проблем и конфликтов, а значит, и преодоление политики как таковой. Постклассика исходит из того, что политическое производство является непрерывным и организовывать и направлять его должен класс политических профессионалов, получающих, вместо награды в светлом будущем, постоянные дивиденды в виде новых сфер политического управления и влияния.

Вероятно, здесь, как и в области экономики, важно указать на две различные установки: на среднюю прибыль и на максимальную прибыль. Монополизм в экономике был осужден именно за его ориентацию на получение максимальной прибыли путем устранения всех конкурентов. Подобно этому должен быть осужден монополизм в политике за стремление заполучить бесконтрольную власть, отстранив оппозицию и подавив источники возможных альтернатив.

Нам представляется, что соотношение монополизма и свободной конкуренции, ориентации на нормальный политический процесс, с одной стороны, и на экстремальные политические ситуации, способные дать "максимальную прибыль" политическим авантюристам, с другой стороны, можно анализировать по аналогии с проблемами, решаемыми экономической теорией. Проблемы выживаемости многочисленных малых и средних политических объединений и партий в чем-то напоминают проблемы выживаемости мелких и средних форм в экономике.

Завершая дискурс о политических системах постмодернистского типа, зададимся следующими вопросами:

  1. Учитывая, что только постмодернистская ситуация открывает автономное бытие политических систем, их независимость от прямого давления со стороны экономической, социокультурной и других систем, каковы условия эффективного функционирования политического производства как такового?
  2. Каковы общие последствия автономного политического производства, какие новые возможности и новые опасности оно открывает нам?

Первый вопрос, очевидно, связан с объективными долговременными интересами политического класса. Утратив пророческо-миссианские претензии, он все больше осознает себя в качестве владельца "капитала", значение и рост которого определяются общими возможностями политического производства.

В экономике росту класса предпринимателей препятствует монополизм. Маркс в свое время прогнозировал сокращение предпринимательской среды, ссылаясь на "законы" концентрации и централизации капитала. Реальная действительность капиталистического общества опровергла эти прогнозы. В частности, во всех развитых странах сегодня наблюдается настоящий бум мелкого и среднего предпринимательства. Связано это, во-первых, с общими социокультурными тенденциями эпохи. Массовое общество представляет собой, по социокультурным критериям, морально устаревший феномен. Никто не хочет разделять участь обезличенных и выровненных по единому ранжиру. Общество активно дифференцируется, выделяя группы по интересам. Вместо того чтобы идентифицировать себя с большими классами, люди самоопределяются в рамках малых, высокоподвижных групп.

В культуре наметился общий кризис "больших форм", поставленных под сомнение из-за своей усредненности и обезличенности.

По этой же причине ставится под подозрение крупносерийное производство, грозящее потребителю всеобщей стандартизацией. Шанс малого предпринимательства как раз и связан с тем, что оно предлагает продукцию малыми сериями и высокого качества. Но для устойчивости малых фирм в экономике требуются и собственно экономические предпосылки. Они также созрели. Шансы малого предпринимательства в его предельной гибкости и отзывчивости на новые формы спроса. Приходится признать, что Маркс ошибался, приписав буржуа функцию организатора производства и на этом основании предрекши ему, как дилетанту, скорейшее устранение и замену со стороны профессионалов-управляющих. На самом деле предприниматель не столько организатор производства в технико-управленческом смысле, сколько первооткрыватель новых социальных потребностей, а следовательно, и новых рынков. Причем этот тип социального творчества несравненно лучше дается именно малому и среднему бизнесу.

У крупных фирм гирей на ногах висят гигантские основные фонды; будучи связаны с крупносерийным производством, они вынуждены быть консервативными - ориентироваться на уже сложившийся массовый спрос. Новый тип спроса, всегда поначалу выступающий как спрос немногих, открывают, как правило, малые фирмы, которые быстро меняют номенклатуру изделий и обеспечивают себе временную монополию на новых малых рынках. Как только соответствующий спрос из нового делается массовым и тем самым открытым для гигантских корпораций, мелкие предприниматели вынуждены снова мигрировать - в поисках новых социальных потребностей и новых рынков.

Мы позволили себе этот небольшой экскурс в инородную для нас сферу в силу убеждения, что законы социального бытия предпринимательского класса в значительной мере сходны с законами бытия стремительно сейчас разрастающегося политического класса. Подобно тому, как бытию предпринимательского класса на рубеже XIX-XX вв. грозила тяжелая деформация со стороны активизировавшегося монополизма (картели, синдикаты, тресты), так и нормальному функционированию политического класса угрожает монополизм крупных, "авангардных" партий или, тем более, однопартийных систем. Динамизм предпринимательского класса на Западе в свое время был спасен благодаря эффективному антимонополистическому, антитрестовскому законодательству.

По-видимому, нечто аналогичное современному обществу надо взять на вооружение, чтобы вот так же сохранить открытый, конкурентный и плюралистический характер политической среды, производящей товары особого свойства - модели перспективных политических решений. Постмодернистский переворот создает определенные идейные и социокультурные предпосылки для такой антимонополистической стратегии. В первую очередь это связано с эмансипацией политической среды от давления ценностно-идеологического абсолютизма. Если политику воспринимать в классическом ценностном контексте - как борьбу Добра и Зла, реакционного и прогрессивного, это непременно усилит ее поляризацию в духе малоподвижной биполярной структуры. Напротив, автономизация политической среды от ценностной, ее обособление в качестве специфического производства политических технологий и инструмен-тальных решений, позволяет легитимировать тенденции предельного разнообразия и открытости.

Не меньшее значение может иметь принцип подвижных коалиций и небольших партий. Малая партия в политике способна выполнить ту же роль, что и малый бизнес в экономике: выступать первооткрывателем и первовыразителем новых политических потребностей. Сегодня общество как никогда заинтересовано в поддержании открытого и конкурентного характера политической среды. Большие партии - монополисты могут позволять себе не замечать ни новых реальностей, ни новых потребностей, в особенности если это потребности сравнительно небольших социальных групп или политически безгласных маргиналов.

Как пишет Дорендорф, современный конфликт на Западе отражает растущее обособление благополучного "общества двух третей" и новых маргиналов, гражданский статус которых порою урезается не только в социально-экономическом, но даже и в правовом отношении. Это касается в первую очередь "цветных иммигрантов" и других "не вполне натурализированных" групп.

Современный партийно-политический монополизм обрекает этих "маргиналов" на молчание: "большое общество" и "большая пресса" игнорируют их нужды. Но политический монополизм опасен и тем, что препятствует своевременной реакции общества на проблемы нового типа - такие, как экологическое загрязнение, преступность, наркомания. И здесь "партии большинства" демонстрируют удивительную глухоту, блокируя тем самым производство принципиального новых политических решений.

Постмодернизм совершает моральную революцию в политике, снимая блокаду той или иной цензуры на производство политической продукции самого разнообразного типа. У общества должен быть широкий выбор среди множества альтернативных политических моделей - это повысит его способность адаптироваться к неожиданным поворотам и вызовам. Эти новые возможности, открываемые постмодернизмом, не должны быть блокированы.

Переходя ко второму из поставленных выше вопросов, нельзя не отметить ряд парадоксальных эффектов политического постмодернизма. Наиболее важным эффектом постмодернизма в интересующей нас области является дробление поля политики и предельное ослабление цензуры и репрессии в отношении различных маргинальных форм. Постмодернизм, как уже говорилось, бросил вызов классическому просвещенческому разуму, оспаривая две его главным презумпции: относительно наличия магистральных путей и закономерностей истории; относительно "решающего преимущества" крупных форм и единых пространств.

При этом соответствующая "ирония" постмодернизма является не столько оптимистической, сколько скептической. Постмодернизм реабилитирует многообразие как таковое, заявляя, что в мире нет инстанции, облеченной правом отличать перспективное от неперспективного, "правильное" от "неправильного". Постмодернистской критике в самом деле удалось создать такие прорехи в строгом порядке бытия, что через них хлынули на нас такие явления и формы, которые мы считали либо вовсе не возможными, либо навсегда похороненными в "доцивилизованном прошлом".

Самой примечательной особенностью эпохи постмодернизма является, то, что она породила особые виды марганализма и архаики, которые ускользают от цензуры современности потому, что являются не "в чистом виде", а в виде мутантных, или ублюдочных, форм. Судя по историческому опыту, культура, подобно природе, вырабатывает механизмы отбора и выбраковки нежизнеспособных форм. В первую очередь такой выбраковке подлежат ублюдочные формы, порожденные случайными скрещиваниями. Вероятно, эти формы нарушают "логику" природы и культуры, несут угрозу загрязнения "программ" вирусами.

Природа защищается от ублюдочных форм тем, что препятствует появлению у них потомства. Культура также до сих пор справлялась с их наплывом, создавая национальные и цивилизационные кодексы поведения, которые выбраковывали различные формы "беспринципного" эклектизма. Процесс секуляризации не устранил этой цензуры, а просто изменил ее формы. И вдруг сегодня постмодернизм заявляет, что цензура культуры умерла, а потому "все позволено". Характерно, что в ответ на этот вызов европейская культура "смолчала", и только на Востоке активизировалась защитная реакция фундаментализма.

Как показывает постсоветский опыт, политический класс способен злоупотреблять этим внезапным либерализмом культуры, поспешно придавая политический статус ее экспериментальным или экзотическим формам. В постсоветском пространстве появилось великое множество политических активистов, патетически призывающих к "решительной борьбе" за родную речь, за национальный стиль в музыке, дизайне и одежде, за "право" носить украшенную самобытным орнаментом сорочки, платки, сапоги и т.д.

Со своей стороны такой же политической "смелостью и решительностью" преисполняются носители экспериментально-новационных и эмансипаторских мотивов, защищающих права сексуальных меньшинств, нудистов, однополых браков...

Налицо настоящий "постмодернистский призыв" гуманитариев в политику. Привлечение гуманитариев понадобилось политическому классу для того, чтобы организовать искусственный бум политических проектов. Посредством политизированных гуманитариев рассчитывают воссоздать в политической сфере столько же программ, платформ, способов размежевания, альтернативных проектов, сколько нюансов порождает в духовной сфере современное бесцензурное культурологическое воображение. Как оценить этот беспрецедентный наплыв прежде прячущихся в тень или вообще обреченных не родиться форм? Можно предположить, что историческому разуму зачем-то понадобилось это новое многообразие, и, подвергнув политику мощному облучению раскованной культуры, этот разум создает мутации, способные дать обильный материал для нового отбора. Эта аналогия из области современной селекционной генетики выглядит довольно убедительно, если учесть, что многие ныне господствующие тенденции технической цивилизации ведут в тупик экологической и духовной катастрофы и потому нуждаются в срочной блокировке и замене. Однако, как известно, именно постмодернизм нам запрещает апелляции к историческому разуму и прочим постулатам "высшей необходимости".

Очень возможно, что весь этот наплыв постпросвещенческой или допросвещенческой экзотики просто является свидетельством декаданса: предельного ослабления социальной воли, отныне не способной сопротивляться любым соблазнам и даже откровенным патологиям.

Современная наука пока что еще не решила вопроса о том, какова рациональная пропорция между универсалиями единых больших пространств (экономических, политико-правовых, образовательных) и региональной (местной) спецификой и какие из проявлений этой специфики могут получать статус политических проектов, а какие полезно было бы уберечь от этого. Парадокс рубежа второго-третьего тысячелетий нашей эры состоит в том, что именно гуманитарии бросили вызов Просвещению. Представители прежней "технокультуры", "командиры производства", адепты "общих рынков" и "единого информационного общества", несомненно, являлись наследниками заветов Просвещения, относящимися к местным региональным и этническим перегородкам столь же нетерпимо, как и к старым сословным перегородкам. Гуманитарии же оказались вероломными нарушителями этих заветов, пытающимися легитимировать новые барьеры в культуре запрещенными ссылками на традицию (в том числе религиозную).

При прогнозировании долгосрочных эффектов постмодернизма (и реакции культуры на него) мыслимы разные варианты. Может быть, цивилизация станет защищаться от дестабилизирующих влияний постмодерна тем, что, сохранив безграничный плюрализм форм в культуре, сформирует особого рода запреты, цензы и фильтры, запрещающие перевод культурного многообразия в политическое. Может быть, она совершит аналогичную реформу в самой культуре, резко усилив в ней цензуру нравственно-религиозного типа и породив новый этикоцентризм, подавленный в эпоху Ренессанса. Возможно, наконец, что ей удастся предложить такие синтезы локального и универсального, которые, не снижая культурного разнообразия, в то же время сохранят вектор коллективного социального поведения, а значит, какой-то "вектор истории".

Вы также можете посмотреть следующие статьи: