Представительская и модернизационная система

Размещено в: Политические системы

Представительская и модернизационная система

Не знаю, что лучше, - зло ли, приносящее пользу, или добро, приносящее вред.

Микеланджело

Вся культура последней трети XIX в. полна предчувствий конца "либеральной эпохи". Симптоматично то, что либерализм вызывает раздражение не только у низов общества, но и у "харизматиков" литературно-художественного авангарда, брезгливо отворачивающихся от "презренной партии середины", с ее мелкотравчатой рассудочностью. Рассуждать о причинах этого можно и с позиций формационного подхода, делающего акцент на новом этапе развития западного общества, и с позиций цивилизационного, прослеживающего деформацию западноевропейской классики по мере того, как эпицентр политической истории сдвигается с Запада на Восток.

Начнем с первого подхода. В первом разделе уже говорилось о том, что европейское общество можно описывать в трех измерениях: как буржуазное (Маркс), как индустриальное (Конт), как массовое (Токвиль). Проследим последовательно соответствующие формационные сдвиги. В недрах буржуазного общества появляются тенденции, ставящие под сомнение классическое понятие о предпринимательстве как свободной гражданской самодеятельности в экономической сфере.

Растущая концентрация капитала, появление монополий и олигополий означают резкое повышение барьера, который предстоит преодолеть, чтобы проникнуть в ряды предпринимателей. "Экономический человек" все менее воспринимается как "естественный человек", ибо для большинства предпринимательская деятельность выступает как "противоестественная" - практически не доступная. Разорение многочисленной мелкой буржуазии сопровождается ее политизацией. Таким образом, один из главных принципов классической эпохи - разделения политической и хозяйственной сфер и деполитизации хозяйства - нарушается и сверху, со стороны крупных буржуа, все активнее использующих свое влияние на власть с целью получения выгодных заказов, субсидий, преференций, и снизу, со стороны люмпен-буржуазии.

Не менее значительны изменения, касающиеся промышленной системы западных обществ. Отделение капитала-функции от капитала-собственности, профессионализация управления промышленностью и появление технократии как новой социальной группы - все это затронуло нерв либеральной идеологии - постулат о суверенном индивиде, здравого смысла которого достаточно для того, чтобы правильно ориен-тироваться в мире. Не следует забывать, что несомненное обаяние буржуазной эпохи в свое время было связано с гордым принципом индивидуального самоутверждения, самодеятельности и неподопечности. Буржуа олицетворял собой общий идеал гражданского общества - быть самому себе хозяином.

Вместе с укрупнением промышленности и усложнением сферы управления этот принцип личной самодеятельности был поколеблен. Как уже говорилось выше, новая, технократическая субкультура, объединяющая профессионалов менеджмента, третирует дилетантизм самодеятельных предпринимателей-одиночек, полагающихся лишь на собственную смекалку и здравый смысл. Под влиянием этой разрастающейся субкультуры образ самодеятельного "экономического человека" сменяется образом "промышленного человека" (homo faber), действующего на основе научно обоснованных предписаний и инструкций. Постепенно формируется новый образ общества - не в качестве свободной совокупности самодеятельных индивидов, а в качестве единой большой фабрики, где функции каждого жестко закреплены и предписаны.

Утверждение нового технократического принципа можно расценить как социокультурную катастрофу Запада, поколебавшую самые основы классического мироощущения. На первый взгляд эта "революция управляющих" выступала как вызов экономическому дилетантизму со стороны профессионализма. На деле же это был вызов принципу самодеятельности, олицетворявшемуся прежним самостоятельным хозяином -классическим буржуа.

У самого Маркса критика капитализма отмечена двойственностью. С одной стороны - это неприятие несправедливости данного строя, отражающее мироощущение низов общества, которым не дано осуществить принцип экономической (предпринимательской) самодеятельности. С другой стороны, - это технократическая критика, неприемлющая "анархию производства" и отождествляющая свободную рыночную самодеятельность с анархией. В первом случае буржуа выступает как носитель нового порядка, безжалостного по отношению ко всем неприспособившимся. Во втором случае он, напротив, сам воспринимается как архаичный тип, не способный осуществить высший идеал нового времени - рационального жизнеустройства, основанного на научном управлении обществом. Именно здесь мы видим зародыш идеологии модернизации, оказавшей решающее влияние на социальный климат XX столетия.

Наконец, следует указать еще на один сдвиг, связанный с третьей ипостасью Запада как массового общества. Выше уже упоминалось о том, что стабильность классической либеральной эпохи была связана с тем, что в политике участвовало относительно благополучное меньшинство, однородное в социальном (имущественном), культурно-образовательном и конфессиональном отношениях. Его участие в политике носило институированный характер - подчинялось установленным ограничениям и правилам игры. Однако законы массового общества (не имеющего твердых сословных перегородок) таковы, что любой вид деятельности рано или поздно неизбежно попадает в сферу притязаний большинства. Политика - не исключение. И по мере того, как в политическую жизнь стало включаться небуржуазное большинство, она изменила свой характер. Во-первых, большинство всегда "профанирует" правила и нормы, выработанные более просвещенным меньшинством. Политизированные массы то и дело нарушают нормы "цивилизованного парламентаризма", прибегая к непарламентским импровизациям улицы. Во-вторых, массы часто ждут от политики не порядка и закрепления статус-кво, а революционного "беспорядка" - перераспределения национального богатства и статусов. Политика выступает как разновидность магии, способной мгновенно преобразовать последних в первых, и наоборот. Словом, миропотрясательный вопрос рубежа XIX - XX вв. можно сформулировать так: способна ли представительская демократия, сформированная благополучным меньшинством, стать достоянием большинства? Способны ли соответствующие институты интегрировать большинство, не утратив при этой своей либеральной аутентичности?

Способен ли либерализм стать массовой идеологией? Тогда, около ста лет назад, утвердительный ответ на эти вопросы давали немногие слишком немногие. Большинство воспринималось как внутренние варвары ("скифы"), неукротимость которых у одних вызывала надежды и даже эстетское восхищение, у других - откровенный страх, но в целом признавалось как несовместимая с царством классической буржуазной умеренности. Парадокс наступившей постлиберальной эпохи состоял в том, что она столкнула и соединила в причудливом симбиозе два западных мифа, две утопии: раблезианскую утопию "Телема", где царит народная "карнавальная" культура (Бахтин) и сняты все запреты, и утопию вездесущего рационального порядка (Компанелла, Мор). Тоталитарные движения XX в. - это результат соединения технократической идеологии всеохватывающего "рационального планирования" с массовым антибуржуазным движением - "партизанщиной" улицы.

Разгадать секрет этого соединения столь разнородных начал - значит разгадать тайну тоталитарного искушения. Парадигма модернизма никогда не приобрела бы такого влияния, если бы ее источником выступала одна только технократическая субкультура. Основной персонаж политического модернизма - Великий Организатор - появился и завоевал политическое пространство с помощью необычного приема: он противопоставил буржуазной "стихии рынка" стихию пролетарского дна. Этим он не только необычайно расширил свою социальную базу, но и снискал сочувствие левого авангарда, соединяющего в себе революционную богему с художественной и пуще всего ненавидящего "пресный" буржуазный порядок.

Таким образом, революционаризм XX в. является гибридным образованием, сочетающим технократическую идеологию общества как единой фабрики с низовыми анархическими стихиями. Следовательно, либеральный принцип экономически самодеятельного и самоорганизующегося общества отрицается с двух сторон: со стороны технократии, противопоставляющей самодеятельным импровизациям автономньж рыночных предпринимателей идею вездесущего планирования, и со стороны революционной "улицы", противопоставляющей продуктивной экономике перераспределительную утопию.

Все эти метаморфозы можно описать и на языке новой парадигмы, сегодня обретшей особое влияние в нашем обществоведении, - цивилизационной. Сторонники цивилизационного подхода являются скорее диффизионистами, чем эволюционистами: появление новых социальных форм они связывают не столько с внутренней эволюцией того или иного общества, сколько с внешними влияниями и заимствованиями.

С этих позиций отмеченные выше сдвиги могут быть поняты как деформация цивилизационной классики атлантического Запада по мере смещения границ мира политического на Восток - сначала в Центральную и Восточную Европу, затем в Россию и дальше, вглубь Азии. В частности, различие двух путей развития капитализма - американского, связанного с массовой гражданской самодеятельностью третьего сословия, и прусского, связанного с номенклатурным вариантом юнкерской "власти-собственности", могут восприниматься соответственно как чисто западная и "не совсем" западная (истернизированная) модели. Цивилизационная аналитика помогает нам оценить различия между развитием как имманентным процессом и модернизацией как разновидностью внутреннего или внешнего колониализма. Одно дело - развитие как саморазвитие. Оно совпадает с духом либеральной эпохи, с демократией, потому что в целом соответствует принципу самодеятельности. Чем свободнее развертывается массовая гражданская самодеятельность (в том числе в области предпринимательства), тем быстрее и успешнее совершается процесс развития. Совсем другое дело - модернизация. Она означает деление общества на модернизаторов и модернизируемых. Модернизаторское меньшинство ведет за собою, преобразовывает и перевоспитывает традиционалистски настроенное, "неадаптированное" к духу времени большинство. Ясно, что в модернизаторской парадигме демократия вряд ли имеет шансы на утверждение. В самом деле: демократия есть власть, избираемая и направляемая волей электорального большинства. Но если предполагается, что это большинство образует косную традиционалистскую среду, то реформаторское меньшинство вряд ли может положиться на его волю и идти на риск свободных выборов. Модернизаторское недоверие в отношении архаичной культуры большинства объясняет нам, почему столь часто модернизаторы говорят о "несвоевременности" демократии и уповают на авторитаризм. Этот прием прогрессистского недоверия к большинству использовали большевики для разгона демократически избранного Учредительного собрания. Подобный же прием сегодня используется для дискредитации свободных выборов в России и оправдания сползания к режиму личной власти.

Итак, классика представительской демократии характеризовалась усыновлением" капитализма в национальной культуре - восприятием его как широкого национального дела. Модернизм знаменуется иным видением: здесь новое посттрадиционное общество выступает как проект, навязанный просвещенной элитой и потому требующий авторитарных методов внедрения. Модернизация предполагает определенную денационализацию элиты, отождествляющую себя не столько с собственным народом, сколько с заимствованной у передовых стран прогрессивной моделью. Отсюда миссионерско-воспитательское отношение к собственному народу как к "туземному" населению, подлежащему перековке в "новых людей". Ясно, насколько меняется при этом поведение и менталитет политических актеров. В рамках представительской парадигмы политический субъект выступает как бы с заполненным мандатом: он видит свою задачу в скрупулезном выполнении наказов своих избирателей и воли групп, делегирующих его в систему власти. Его сознание, психология и этика соответствуют традициям англосаксонского эмпиризма: ведь он представляет в политике не утопию "светлого будущего", а достаточно четко очерченные, связанные с настоящим групповые интересы и потребности.

Совсем другую политическую философию и мораль исповедуют субъекты модернизационного процесса. Они столь же тяготятся наказами избирателей, как и эмпирическими требованиями сегодняшнего дня. Они ориентируются не на настоящее, а на будущее, не на национальную культуру, а на заемные передовые образцы, не на волю избирателей, которых предстоит перевоспитывать, прежде чем признать их достойными демократии. Представительская парадигма, основанная на признании действительности и доверии к избирателям, заменяется мобилизационной парадигмой, требующей изменения и самой действительности, и сформированных ею людей.

Не случайно наступление XX в. ознаменовалось милитаризацией политики, равно как и всего духа общественной жизни. Модернизационные политические субъекты - великие организаторы массовых действий - меняют онтологический статус всего окружающего мира: спонтанный мир как бытие в себе (самоценное и самодостаточное) сменяется бытием для другого, служебным, ангажированным бытием. Женщины превращаются в "работниц", интеллигенция -в служащих, природа - в мастерскую, культура - в средство воспитания "нового человека". Существование в модусе затребованности и мобилизованности, становясь универсальным, породило особую, лихорадочную ритмику модернизационных обществ XX в.

Щадящий пространственно-временной континуум классической эпохи - все эти ниши бытия, где беззаботная, неангажированная приватность находила свое убежище, теперь исчез начисто.

Характерно, что этот новый, мобилизационный принцип бытия, сначала явившийся миру как "немецкий порядок", "советский порядок" и т.п., бумерангом ударил и по атлантическому Западу, сначала в виде военного вызова со стороны тоталитарных империй, а затем и в виде собственной организационной модели - достаточно вспомнить "новый курс Рузвельта" или даже программу "великого общества" Кеннеди -Джонсона, основанную на растущем вмешательстве государства в общественную жизнь. Структурно-функциональный подход, возобладавший в американской общественной науке (в первую очередь в социологии) с 50-х годов, а затем перекинувшийся в Европу, в известной степени может быть понят как "либеральный тоталитаризм" (так его впоследствии и оценили идеологи нового левого движения).

В самом деле, его главные принципы: функциональность и адантированность. Основной проблемой современных обществ признаны так называемые "неадаптированные" -многочисленные выходцы из деревни, национальные меньшинства, иммигранты, и даже гуманитарная интеллигенция, не желающая усваивать язык и нормы технократического "всеобщего порядка". Перспективы человека в горизонте технократической идеологии - уподобиться жесткой машине, подчиниться ритмике индустриальных обществ и преодолеть, выкорчевать в себе все, относящееся к нефункциональным "рудиментам", к тому, что не затребовано "технической средой". Было развернуто беспрецедентное наступление на "витальное" начало человеческой природы и "декоративное" начало культуры. Техническая цивилизация воспринимается как оазис "порядка" в хаотичной среде маргиналов. Эти маргиналы подлежат жестким процедурам перековки. Молодежи предстоит социализация, понимаемая как преодоление инфантильного своеволия; выходцам из доиндустриальной и доурбанистической среды - адаптация, понимаемая как приобщение к механической ритмике промышленного предприятия; лицам свободных профессий и гуманитарной богеме - интеграция, т.е. усвоение господствующей утилитарной этики и других базовых ценностей технократического общества. Социология структурно-функционального анализа на Западе выполняла едва ли не ту же роль, что и научный коммунизм в бывшем СССР: воспитания и перевоспитания большинства авангардом - носителем новых норм. Как писал один из теоретиков "индустриального общества" Ж.Фурастье, "не основана ли вся наша цивилизация на невидимом, но непреодолимом конфликте между прагматическим, рационалистическо-материалистическим мышлением правящих классов и сопротивляющимся ему магическо-утопическом, иррациональным мышлением класса рабочих и крестьян".

Это отношение модернизаторской методологии к низовой национальной культуре как к "маргинальной" и "неадаптированной" объединяет вчерашних адептов технократической идеологии на Западе с правящими сегодня "демократами" в России и составляет основу установившегося консенсуса двух элит.

Вы также можете посмотреть следующие статьи: