Представительские политические системы

Размещено в: Политические системы

Представительские политические системыПредставительский тип политической системы - это не столько эмпирическая реальность, сколько "идеальный тип" (в веберовском смысле) или нормативная модель, которая, однако, отражает реальные тенденции и установки обществ западноевропейского типа.

Либерально-представительская парадигма устанавливает между обществом и государством своего рода "базисно-надстроечные" отношения. Общество выступает в качестве первичного "базиса", складывающегося независимо от государства и задающего ему "программу".

В нем совершаются процессы социальной дифференциации, выделяются и обособляются различные групповые интересы. При этом, в отличие от позднейшей, постклассической парадигмы, либеральная парадигма определяет индивидуальные и групповые интересы и потребности в качестве "естественных" - никем не формируемых, не направляемых какой-либо системой пропаганды и манипуляции.

В центре либерально-представительской системы стоит суверенный индивид - автономный и разумный, т.е. осознающий свой "естественный интерес" и еще не знающий ни темных и иррациональных стихий подсознания, ни давления "искусственных потребностей", насаждаемых рекламой и пропагандой.

Политическая система выступает при этом как нейтральная (не искажающая) среда, в которой эти естественные индивидуальные и групповые интересы находят свое представительство и защиту.

Для того чтобы лучше оценить специфику системы представительского типа, полезно сопоставить две великие революции XVIII в. - американскую и французскую, давшие толчок модернизационным сдвигам Старого и Нового света и в значительной мере определившие облик современного Запада. У нас эти революции, как правило, объединяют в единое целое (или образ) буржуазно-демократической революции классического типа.

На самом деле с точки зрения решения вопроса о взаимоотношениях между гражданским обществом и государством эти революции являются скорее противоположными.

В США революция 1775-1776 гг. развернулась как процесс освобождения гражданского общества от опеки государства (негативное восприятие такой опеки усугублялось тем, что государство рассматривалось как чужое - британское).

Отцы-основатели Соединенных Штатов являли собой тип Законодателя, озабоченного тем, чтобы защитить общество от чрезмерного и неконтролируемого давления государственной власти. С этой целью они не только создали соответствующую систему страховок, сдерживаний и противовесов - в первую очередь в виде разделения исполнительной, законодательной и судебной власти. Они заложили в американскую политическую историю своего рода долговременную программу, связанную с последовательным высвобождением гражданской инициативы из-под чиновничьей опеки и перераспределением полномочий между государством и гражданским обществом в пользу последнего. Идеальная (нормативная) модель такого общества предполагает, что политические субъекты, персонифицированные партиями, лидерами, депутатами и президентом, выступают не в качестве вождей и учителей общества, указующих ему правильный путь, а в качестве "слуг общества", не имеющих собственной воли, но обладающих одной лишь представительской волей. Императивный мандат, тщательно заполненный избирателями и неукоснительно выполняемый получившими его политиками, - вот нормативная модель американской политической системы.

Сразу же оговоримся, что континентальная модель, определенная французской революцией, носит совсем другой характер. Революция совершилась в столице и ознаменовалась борьбой "революционного авангарда" (передового меньшинства) с "косным" большинством, которое сначала надо завоевать, а затем - перевоспитать на новый лад. Французы, таким образом, создали прообраз модернизационной политической системы.

Законодатель в рамках такой системы озабочен не тем, как защитить общество от чрезмерного натиска власти и ее злоупотреблений, а тем, как ослабить возможный защитный механизм "косного" общества перед лицом модернизаторского усердия просвещенной власти. Логика этого типа политики будет рассмотрена в третьей главе настоящего раздела.

Вернемся к представительскому типу. Его современную модель описывает Д.Истон. В этой модели политическая система выступает как кибернетический "черный ящик", внутренняя сторона которого лишена самостоятельного значения. Такую установку Истон разделяет с другими представителями системно-функционального подхода, принципиально не интересующимися "внутренними сущностями" и другими "реликтами" субстанционалистского мышления.

Но в данном случае эта общеметодологическая установка системного функционализма адекватна представительскому пафосу. Если предположить, что политическая система наделена собственным содержанием и имеет собственные импульсы, тогда от представительской презумпции мало что останется: мы будем иметь не систему-отражатель, а систему-воспитатель, подчиняющую общество своим преобразовательным проектам.

Поэтому Истон строит кибернетическую модель политической системы как "черного ящика", который, с одной стороны, имеет "входы" -воспринимает импульсы окружающей среды - "физической, биологической, социальной и психологической", с другой - "выходы". "Входы" группируются по двум критериям: требования к власти со стороны различных групп населения и поддержка, оказываемая ей.

С одной стороны, система побуждается к новым решениям под давлением новых требований, с другой стороны, она получает от общества и дополнительные ресурсы, достаточные для обеспечения этих решений.

Требования Истон принимает в качестве основной переменной системно-политического анализа. "Суть в том, что без наплыва известных

требований не было бы первичного сырья, которое в системе политического производства преобразуется в продукты-решения".

Но здесь возникает ряд проблем, осмысление которых выводит нас за узкие рамки представительской парадигмы и вынужденным образом модернизирует наш дискурс в "постклассическом смысле".

Классическая парадигма содержит два не вполне осознанных допущения:

а) что требования являются "готовыми", или естественными;

б) что они в целом соответствуют возможностям системы удовлетворительно на них ответить.

Оба эти допущения либеральной классики сегодня оказываются несостоятельными.

Во-первых, вся система современного образа жизни и культуры представляет собой, в известном смысле, систему производства новых требований, все более отрывающихся от тех "естественных" потребностей, из которых исходила и либеральная и марксистская теория (вспомним "первичные потребности" и "распределение по потребностям").

Истон признает, что "в развитых индустриальных обществах существует известное институциональное разделение между теми, кто формирует массовые притязания и потребности, и теми, чьей заботой является оформить их в виде реального политического заказа".

В современном обществе сложился слой профессиональных "учителей раскованности", рекламирующих и пропагандирующих все новые эталоны жизни и подстрекающих и подстегивающих гедонистическое воображение постградиционной личности.

Под их влиянием формируются все новые требования к власти, способные в определенных условиях обрести форму неконтролируемой эскалации.

Между тем способности всякой политической системы институировать требования, т.е. придать им конструктивную форму и удовлетворить их соответствующими решениями, не беспредельны. Каждая система обладает своей, не являющейся неограниченной, способностью переводить требования на язык эффективных решений.

"В принципе мы можем говорить о перегрузках в канале входа требований, если в заданном интервале времени количество требований превышает определенную эмпирическую границу" .

Таким образом, понятие "требования" уже не совпадает с классическими концепциями "естественных потребностей" и "разумного эгоизма". Действительность современных потребительских обществ являет нам феномен "взвинченных потребностей" и "неразумного" эгоизма.

Но это означает, что политическая система не может действовать эффективно и достичь стабильности, если она каким-то образом не состыкована с относительно автономной социокультурной системой, формирующей общественные потребности и массовые ожидания.

В рамках социокультурной системы Истон предполагает наличие особой подсистемы норм, регулирующих как объем массовых требований, так и форму их проявления.

Он называет эту подсистему "психологической экономией". Вероятно, предполагается, что она содержит не только фильтры, посредством которых отсеиваются "неконструктивные" требования, но и процедуры, позволяющие оформить требования в разновидность рационального социального заказа - исходной точки новых решений.

Здесь возникает ряд нерешенных теоретических вопросов. Прежде всего, каков статус "психологической экономии": находится ли она целиком вне политической системы или ее можно, хотя бы в известной части, рассматривать как составной элемент самой политической системы.

Вероятно, что при допущении полной автономии социокультурной системы "производства потребностей" от политической системы, проблемы взаимного согласования двух систем вообще становятся едва ли разрешимыми. По-видимому, политическая система должна включать наряду со средствами легитимизации власти средства политической легитимизации требований. В ее арсенале должны содержаться рычаги, посредством которых требования, являющиеся для нее изначально неконструктивными или чрезмерными, могли бы выводиться с политического поля в качестве "неактуальных", "архаичных" или, напротив, преждевременных. Причем, само собой разумеется, что механизмы такой "репрессии" по отношению к чрезмерным для данной системы требованиям не могут носить характера какого-либо административно-командного "принуждения". Командная прямолинейность и поспешность в политике нередко вызывают эффекты бумеранга: усиливают общественные симпатии к тому, что хотели бы отсечь и скомпрометировать. Следовательно, речь должна идти не об административной власти, а о власти над умами - той системе неформальных влияний, которая убеждает, не принуждая. Можно сделать заключение, что в основе политических революций лежит не конфликт "между производительными силами и производственными отношениями", а конфликт между подсистемой производства новых массовых требований и подсистемой политических решений. Вероятно, эволюция современных политических систем в связи с этим конфликтом может рассматриваться в двух измерениях.

Одно измерение касается расширения способности системы эффективно реагировать на требования; другое - ее способности "рационализировать" сами эти требования.

Классическая либерально-представительная методология разделяет с марксизмом общие установки социологического натурализма и базисно-надстроечного детерминизма. Она предполагает наличие относительно стабильных "естественных" ("разумных") потребностей, играющих роль базиса, к которому подстраивается надстройка политических решений. Однако развившаяся в послевоенную эпоху "революция притязаний" не только подорвала самое понятие "естественных" потребностей, но и поставила на повестку дня вопрос о каких-то новых формах их регуляции, без чего никакая политическая система не может достичь стабильности.

Нормальная политическая жизнь существует в известном интервале: там, где имеет место совпадение возможностей и притязаний, систематическая политическая активность отсутствует; там, где имеет место их максимальный разрыв (несоизмеримость), политическая жизнь превращается в неконтролируемый хаос.

Вы также можете посмотреть следующие статьи: