Революционные притязания политических систем

Размещено в: Политические системы

Революционные притязания политических системПарадоксом новой и новейшей истории является то, что все ее неслыханные трагедии связаны с возрастанием человеческой свободы.Феномен свободы улавливается не во всех научных парадигмах.

В парадигме Гегеля-Маркса (свобода как познанная необходимость) драма свободы в принципе не может быть осмыслена. В этой парадигме человек обретает "гарантированную" историю (с заранее обеспеченным счастливым финалом), но в ней нет свободы. Свобода человека в политической истории означает, что он своими действиями строит непредопределенное будущее, которое может стать и значительно лучше прошлого, но может - и значительно хуже.

Эту драму человеческой свободы, включающей роковые двусмысленности и люциферовы искушения, впервые, пожалуй, раскрыл Ф.М.Достоевский, который, несомненно, является первым (и по времени появления и по рангу) политическим философом России.

Достоевский описывает человека как актора, действующего не в мире "непреложных закономерностей" и материальных необходимостей, а в ареале идей. В этом мире роли не навязываются человеку непреложным образом, а избираются - в соответствии с его системой ценностей, представлениями о сущем и должном, достойном и недостойном.

Наш великий писатель доказал, что принудительная сила "идеи" может стать куда выше принудительности материальных обстоятельств или предписаний, связанных с выполнением обычных социальных ролей.

Вот эта правда символического мира оказалась не по плечу ни марксистской, ни либеральной методологии, не сумевших разгадать природу человека как духовно ориентированного существа, для которого мир ценностей отнюдь не менее значим, чем мир интересов.

В качестве "религиозного животного" человек изначально жил в мире идей и воодушевлялся ими. Однако в прежних обществах идеи обычно выступали, во-первых, безальтернативным образом (давались человеку с рождения вместе с его конфессиональной, этнической и сословной принадлежностью), а во-вторых, они лишь в исключительных случаях обретали политический статус.

Тогда еще не было отлаженного духовного производства - той "фабрики мнений", которая работает крупносерийно (в массовом масштабе) и продукция которой подвержена "моральному старению".

Под влиянием этих "фабрик" происходит невероятное разрастание символических систем - "второй реальности" автономных образов, насаждающих тот или иной социокультурный и психологический климат в обществе, способных как вдохновить и сориентировать, так и деморализовать и дезориентировать целые нации.

Значение этой "второй реальности" растет, с одной стороны, по мере увеличения доли духовного производства по сравнению с материальным, с другой - по мере возрастания в общем национальном потреблении доли духовной продукции по сравнению с той, которая удовлетворяет "первичные потребности".

Следует сказать, что вместе с возрастанием роли символического мира образов растет и число возможных альтернатив социального поведения. В традиционном обществе, в котором сильнее ощущалось давление социальной необходимости, число возможных вариантов поведения было весьма ограничено. В современном обществе человек не столько наследует определенный тип поведения, сколько избирает его в соответствии со своей системой ценностей.

Стоит при этом отметить, что возрастанию масштабов духовного производства и разнообразия его продукции сопутствует релятивизация многих ценностей. В традиционной ситуации ценностной безальтернативности - когда человек изначально погружен в единообразную и незыблемую ценностную систему, его приверженность ей носила нерассуждаюпшй характер. Сегодня ввиду многообразия ценностных систем ценностный выбор начинает носит все более условный характер, менее обязывающий личность.

Другой, духовный изъян, также связанный с ускоренным ростом второй, символической реальности, - это возрастание социальной и морально-психологической неудовлетворенности современного человека. Начиная с Нового времени во всех обществах наблюдается драматическая тенденция: притязания людей растут быстрее их реальных возможностей. Наблюдаемый социологами и политиками парадокс прогресса выражается в том, что росту реальных возможностей нередко сопутствует не возрастание, а снижение удовлетворенности. Это касается и отдельных обществ целиком, и отдельных социальных групп: "любимцы" прогресса, более всех взявшие от его достижений, часто ведут себя подобно избалованным любимцам в семье - платят неблагодарностью. Для объяснения этого парадокса надо обратиться к нашей формуле: вероятно, дело в том, что росту реальных возможностей сопутствует непропорционально высокий (завышенный) рост притязаний. Именно поэтому статистика прогресса, выражаемая показателями растущего уровня жизни, досуга, образования, омрачена и статистикой растущих социальных эксцессов и бунтов, как на коллективном уровне, так и на уровне отдельной личности (рост девиантного поведения -преступности, самоубийств, наркомании и т.п.).

Какие же факторы закладывают дестабилизирующий механизм, связанный с опережающим ростом знаменателя по сравнению с числителем в формуле, приведенной выше?

В числе первых факторов можно назвать современную демографическую революцию, связанную с переходом от традиционной патриархальной семьи к новой нуклеарной семье. Традиционная семья характеризовалась высокой рождаемостью и выступала в роли института, обеспечивающего быстрый экстенсивный рост населения (даже несмотря на высокую детскую смертность).

Не меньшую важность имеет и то, что люди, воспитываемые в традиционной многодетной семье, с молоком матери усваивали дух традиционной аскезы: выносливость, неприхотливость, непритязательность.

Наконец, следует отметить и то, что традиционная патриархальная семья выступала как институт жесткой власти: старших над младшими, мужчин над женщинами. Юношество формировалось под сенью непререкаемого отцовского авторитета и проникалось духом нерассуждающей и жесткой дисциплины.

Итак, патриархальная семья длительное время (более 6000 лет) работала как институт, обеспечивающий общество многочисленным, выносливым и неприхотливым, аскетически-дисциплинированным контингентом, пригодным и для тягот повседневного труда, и для тягот войны.

И вот в XX в. грянула демографическая революция, связанная с бунтом "пролетаристов Фрейда" - женщин и молодежи против власти авторитарного Отца.

Эмансипация женщин резко повлияла на сокращение рождаемости: чем больше продвигается женщина на пути самоутверждения, тем ниже ее готовность выдерживать тяготы, связанные с ролью многодетной матери.

Эмансипация молодежи, в свою очередь, ускорила переход к современной нуклеарной семье: взрослеющие дети, тяготясь опекой родителей, предпочитают жить от них отдельно. Демографическая революция породила того анархического "единственного", которого другими средствами и в других измерениях описал М.Штирнер в своей знаменитой книге.

Современная нуклеарная семья преимущественно формирует "единственного" - одного ребенка, социализация которого происходит в климате завышенных родительских отношений и "щадящего" воспитания. "Единственный" претендует на уникальную социальную, профессиональную и семейную судьбу и менее всего готов делить тяготы, связанные с унаследованной ситуацией. Единственные дети поставляют аудиторию для всех проповедников "немедленного счастья" и морали успеха и отличаются особой нетерпимостью к прошлому. Их устами говорит сегодня самовлюбленная и самонадеянная Современность, безжалостно третирующая национальную традицию и "старую" мораль. Эта психология "единственных" в значительной мере объясняет метаморфозы посттрадиционного индивидуализма. В нашей литературе их тщательно описал Ю.А.Замошкин на обильнейшем американском материа-ле.

Он выделил два этапа развития буржуазного индивидуализма. Этап героическо-аскетический, сформированный под влиянием протестантской этики, и современный этап безответственно-гедонистического индивидуализма, уже не способного ни к усердному труду, ни к настоящей бережливости накопления и ориентированного сугубо потребительски.

Сегодня, когда у нас столь усердно насаждается новый индивидуалистический культ, полезно отметить эту качественную разницу двух исторических типов индивидуализма. Демографическая революция, совершенная в специфическом духовном климате, сформированном учителями раскованности и "безудержной эмансипации", подорвала героическо-аскетический индивидуализм - питательную среду самодеятельного гражданского общества.

На родине этого индивидуализма - на Западе еще сохраняются его следы и действует его благодатная инерция. Старый протестантский индивидуализм и новый, гедонистический, причудливо переплетаются, но в целом можно сказать: Западу суждено держаться до тех пор, пока мотивация и специфическая энергетика старого индивидуализма еще не погашены, не вытеснены окончательно "современным", связанным не столько с протестантской этикой, сколько с авангардистско-модернистской "эстетикой".

Что же касается незападного мира, в изобилии импортирующего "передовые образцы", то его шансы заполучить продуктивный индивидуализм классического героическо-аскетического типа близки к нулю. По-видимому, современная "пострелигиозная" культура уже не способна продуцировать индивидуализм этого типа. Построить эффективное рыночно-капиталистическое общество на основе современного декадентского индивидуализма вообще невозможно. Не случайно динамичные страны тихоокеанского региона пошли по другому пути: сочетания старой авторитарно-патриархальной морали с современной образованностью. Первая дает усердие, вторая - знание. Знания без усердия не эффективны и быстро вырождаются в сугубо декоративную субкультуру, впечатлительную, но неразборчивую и, главное, не способную переводить идеи на язык практики.

На основании сказанного можно сделать следующее заключение: драматическая дисгармония современности связана с расхождением результатов демографической и технологической революций.

Первая предопределила скачкообразный рост наших притязаний, вторая - эволюцию наших возможностей. Проблема в том, что "революция притязаний" в очень малой степени обеспечена революцией в сфере реальных возможностей, несмотря на впечатляющие технологические сдвиги во всех областях.

Сегодня человечество находится на перепутье. Одни полагают, что еще одна технологическая революция наконец-таки удовлетворит притязания современного человека и таким образом сбалансирует показатели знаменателя и числителя в формуле, приведенной выше. Другие убеждены, что перспективный путь не в том, чтобы еще раз попытаться удовлетворить посредством очередного витка научно-технического прогресса безудержные и безответственные притязания гедонистического индивидуализма, а в том, чтобы преобразовать сам знаменатель (притязания) на пути духовной реформации - возвращения к аскезе в новых формах.

В обоих случаях мы получим существенно разные требования и социальные заказы, обращенные к современной политической системе. В первом случае предполагаются институциональные преобразования, призванные в первую очередь обеспечить разблокирование общественной инициативы и энергии. Главной проблемой при этом выступает синдром "авторитарной личности", накладывающей свою печать на все институты и интерпретирующей современные нормы в старом запретительном духе.

Bo-втором случае главной мишенью выступает уже не авторитарная, а декадентская личность, утратившая волевые качества, веру и мужество, подверженная предельной гедонистической расслабленности и вседозволенности. В таком случае очередной "проект освобождения" заменяется "проектом социальной мобилизации". Во многом это соответствует тем политическим сдвигам и преобразованиям, которые были осу-ществлены на Западе в рамках "неоконсервативной волны".

Вы также можете посмотреть следующие статьи: