Современные политические системы (часть V)

Размещено в: Политические системы

Современные политические системы (часть V)Прежде власть подозревалась в том, что она отражает интересы не всего общества, а лишь господствующего класса. Сегодня ее "вина" еще выше: как оказалось, она представляет собой "игру групп влияния", конечный результат которой непредсказуем и не совпадает с любым социальным замыслом и любым интересом - даже социально доминирующим.

Если в представительской парадигме власть могла обвиняться в том, что она вместо того, чтобы отражать интересы различных социальных групп в соответствии с "законами пропорционального представительства", ориентируется преимущественно на высшие классы, то теперь ее можно обвинить в том, что она вообще не ориентируется на общество и повинуется лишь своим собственным законам. Как подчеркивает А.Турен, "система решений отличается реальной автономией и не может быть рассмотрена только как приводной ремень классового доминирования".

Реальное политическое решение выступает как непредопределенный результат "игры влияний". И нет никаких процедур, никакой "невидимой руки" (подобной "невидимой руке" классической политической экономии), посредством "которой можно было бы достичь согласования результатов внутриполитической "игры влияний" с "объективными потребностями общества".

В целом постмодернистский дискурс о политике можно оценить как обескураживающий.

В поле постмодернистской критики попадают два ключевых понятия политической диалектики: субъект и система. До сих пор политологическая традиция выделяла две позиции: позицию защиты системы как гарантию порядка, с одной стороны, и позицию защиты субъекта как гарантию свободы, с другой.

Первую в наше время представляет системно-функциональный анализ, вторую - различные формы персонализма, экзистенционализма, феноменологии, "акционизма".

Постмодернизм "снимает" противоположность субъекта и системы, подвергая критике и претензии автономного субъекта в политике, и претензии самодостаточной, самовоспроизводящейся системы.

Задолго до постмодернистов было замечено, что теория субъекта (отражающая самомнение посттрадиционной личности) страдает одним серьезным изъяном: монологизмом. Субъект, отвоевывая свою свободу у традиций, сразу же впадает в противоположную крайность: он не слушает другого, произнося свои запальчивые монологи в истории. Собственно, буржуазных индивидуалистов ("единственных" М.Штирнера) и их противников из социалистическо-коммунистического стана объединяет установка на монологизм.

Парадоксально близким к буржуазному индивидуализму выступает маркистско-ленинский авангард: он претендует на самодостаточность, на то, что его и только его голосом говорит историческая необходимость. В рамках этой монологической парадигмы политические оппоненты по-настоящему не слышат друг друга. Их цель не в том, чтобы постичь опыт другого и ввести в свой горизонт некое обогащающее "инобытие", а в том, чтобы убедить или победить другого, т.е. воспроизвести ситуацию монолога. Каждый политический актор стремится, в пределе, к тому, чтобы монополизировать и монологизировать сферу общественных практик.

Это искушение авангардизма свидетельствует о непреодолимости марксистско-ленинской парадигмы, которая, как пишет теоретик герменевтики Гадамер, оправдана "лишь если исходить из предпосылок Гегеля, согласно которым философия истории посвящена в планы мирового духа и благодаря этой посвященности способна выделить некоторые частные индивидуальности в качестве всемирно-исторических, у которых наблюдается якобы действительное совпадение их партикулярных помыслов и всемирно-исторического смысла событий".

Итак, мы попадаем в постмодернистскую ситуацию тогда, когда по-настоящему отчаиваемся в своих надеждах на возможности осуществления великого исторического замысла тем или иным субъектом-гегемоном. Как только мы приходили к пониманию, что история никому не доверяла своих замыслов и у нас поэтому нет никаких шансов попасть в заветную точку исторического пространства-времени, слепо доверившись тому или иному гегемону, понятие политического субъекта сразу же теряет свое вдохновительно-мессианское значение.

Однако, постмодернизм идет значительно дальше в критике понятия замысла в политике. Если даже мы отказываемся от попыток дальнейших персонификаций исторической необходимости, якобы доверившей свое дело тому или иному "избранному" субъекту (гегемону, авангарду и т.п.), и попытаемся анализировать понятие замысла, истолковав его в обычном значении целей в политике, постмодернистская критика все равно не оставит нас в покое. Она утверждает, что, вступая в политику, нам предстоит навсегда отказаться от "чистоты замысла", т.е. от уверенности, что итоги нашего участия в политической игре будут находиться в сколько-нибудь однозначном соответствии с нашими первоначальными целями. Во-первых, потому, что, как пишет М.Крозье, лидеры и участники системы политических решений не обладают априорной ясностью целей - цели уточняются в ходе диалога и взаимодействия, при котором одни цели начисто бракуются как нереалистичные, другие, напротив, появляются вопреки первоначальным намерениям.

Между абстрактностью первоначальной цели и конкретностью цели, обретенной в процессе реализации разнообразных практик, - дистанция огромного размера.

Во-вторых, политика всегда означает помещенность актора в игровое поле, в котором ему противостоят соперники, обладаюпще сравнимой силой умения и влияния. Собственно, только при таком допущении мы имеем политику в современном смысле - вместо нерупшмых твердынь наследственной монархической власти. Игра достойна своего названия лишь тогда, когда результаты ее заранее не предопределены и не предсказуемы. Такие игры действительной соревновательности и непредсказуемости и представляет нам политический процесс в демократических многопартийных системах.

Политическая игра есть производство результатов, в принципе отличных от замыслов любого участника и от суммы их замыслов. Как следует отсюда, разочарование в результатах предвыборных и иных обещаний политиков предопределено самим фактом политики как производства непредопределенных результатов и не зависит от субъективной честности тех или иных персонажей.

Постмодернистская ситуация помещает нас в "черный ящик" Истона, внутри него, тогда как прежние типы ситуаций позволяли нам пребывать вне его и рассчитывать на возможность наблюдать и оценивать соответствие "входов" и "выходов", замысла и результатов, социальных заказов со стороны гражданского общества и решений, продуцируемых системой в ответ на эти заказы.

Ключевым понятием постмодернистской теории политической системы может считаться понятие политического производства.

Оно означает, что политика генерирует такие новые реальности, которые априорно не были заданы в любой форме - ни субъективно, в виде замыслов акторов, ни системно, в виде тех или иных ролей.

Здесь мы переходим от критики субъекта к критике сиетемы. Системно-функциональный анализ базируется на презумпции, что система "первична" по отношению и к субъектам, которые она приглашает на заранее заданные роли, и к событиям, которые якобы являются ее предусмотренным результатом.

На самом деле поле игры, или поле стохастического взаимодействия, порождает результаты, которые не укладываются ни в то, что называется замыслом, ни в то, что называется ролью или функцией системы. Всякая система имеет свои кодексы и воспринимает внешнюю реальность - проблемное поле - только под соответствующим углом зрения. Если то или иное решение, каким бы рациональным само по себе оно ни было, противоречит этим кодексам, система его отвергнет. Политический актор помещен в поле напряжения между тем, что требует от него та или иная социальная проблема, и тем, что позволяет ему институциональная система, в которой он задействован. Следовательно, рациональность его действий - это пограничная рациональность.

Поэтому между лояльностью политика по отношению к системе и его способностью откликаться на нестандартные проблемы и ситуации существует несомненное противоречие. Система отвергает политиков, не готовых или не способных играть по ее правилам, но в то же время крупные политики - это как раз те, кто посмели откликнуться на проблемы, системой не предусмотренные. Политик расширяет поле своей рациональности, меняя правила игры, принятые в системе, а значит, - меняет систему. Именно здесь лежит различие между обычным аппаратным политиком и творчески-крупной политической личностью.

Центральным понятием постмодернистской парадигмы, противостоящим и романтическому субъекту классики, с бесстрашной последовательностью проводящему в жизнь свои замыслы, и понятию системы, вовсе не считающейся с субъективными замыслами, является понятие игры.

Игровое пространство является маргинальным: оно помещено между запрограммированным пространством административной системы с ее предусмотренными и жестко регламентированными ролями, и "диким полем" непрофессиональных импровизаций и любительства. Это означает, что политическая система не совпадает с административной. Последняя требует предусмотренного, следовательно, исключает игру как процедуру открытия заранее не заданных возможностей. Поэтому целиком в ее рамках способны пребывать только "аппаратчики", а не политики.

В то же время "дикое поле" популистской игры без правил столь же определенно отталкивает настоящих профессионалов: они знают, что в этом поле нет настоящих политических ресурсов. Политика для народа - это не больше, чем шоу. Настоящая политика там, где скрещивают копья профессионалы, каждый из которых является держателем определенных властных ресурсов и только на этих условиях принят в

игру.

Как пишет Ю.Качанов, "после октября 1993 года в России агент может получить социальное значение "политик" только в форме кооптации через круговую поруку взаимного признания между профессиональными политиками".

Что же является условием этой кооптации? Только наличие политического капитала, который тот или иной агент способен инвестировать в акционерное общество под названием "политическая система" (т.е. система производства власти).

Держатели политического капитала могут выступать, как свидетельствует М.Крозье, в следующих формах. Они могут быть приняты в "акционерное общество" профессиональных политиков в качестве специалистов - владельцев дефицитного знания. Таково было, например, условие принятия Е.Гайдара в "большую политику". Не менее важным поводом для профессионального признания может быть способность агента контролировать связи с внешним окружением и признание во внешней среде, способной стать источником поддержки.

Это может быть и среда предпринимателей, где у данного "кандидата" имеются прочные связи и высокий авторитет, и научная среда (если таковая способна в данный момент рассматриваться политиками как мощный резерв поддержки), и международная среда.

Формой политического капитала могут быть информационные услуги, связь с прессой, способность влияния и контроля факторов, формирующих общественное мнение.

Наконец, еще одна форма - это связь с депутатским корпусом, законодателями, другими агентами среды, обеспечивающей легитимацию тех или иных политических акций и решений. Вероятно, возможны и другие типы классификации политического капитала. Можно, исходя из дихотомии Истона "требования - поддержки", выделить тех агентов которые способны в той или иной степени контролировать каналы требований, и тех, которые могут оказывать аналогичное воздействие на каналы поддержки. Тогда в разряд "политических акционеров" попадут, с одной стороны, профсоюзные, молодежные, женские лидеры и другие субъекты, персонифицирующие подсистему "требований", а с другой -представители силовых структур, предпринимательства, региональных элит, в той или иной форме представляющих различные каналы "поддержки".

Власть в такой системе видения представляет не что иное, как "всегда проблематичный результат игры акторов, каждый из которых контролирует свои зоны совместного политического риска и надеется получить дивиденды влияния в зависимости от важности компонента, который он представляет".

Как видим, постмодернистская парадигма начисто исключает такие "романтические" понятия, как конечные цели политики, ценности, во имя которых она осуществляется, общественные интересы, которым она призвана служить.

Политика здесь выступает как игра профессионалов, сделкой которых является выигрыш как таковой, т.е. власть в качестве самоценной категории, и внимание которых всецело поглощено не "публикой" (избирателем), а партнерами по игре. Из этого вытекает ряд выводов, вряд ли являющихся тривиальными.

Вернуться к предыдущей статье: Современные политические системы (часть IV)

Вы также можете посмотреть следующие статьи: